+ К ВЕЧНОЙ ИСТИНЕ + - Вольфганг Хольбайн, Сердце волка:
Выделенная опечатка:
Сообщить Отмена
Закрыть
Наверх


Поиск в православном интернете: 
 
Конструктор сайтов православных приходов
Православная библиотека
Каталог православных сайтов
Православный Месяцеслов Online
Яндекс цитирования
Яндекс.Метрика
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Отличный каталог сайтов для вас.
Библиотека "Благовещение"
Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ
Рейтинг Помоги делом: просмотр за сегодня, посетителей за сегодня, всего число переходов с рейтинга на сайт
Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru
Православие.Ru
Помоги делом!
Сервер Россия Православная

ДетскиеДомики
Конструктор сайтов православных приходов
Яндекс.Погода

Вольфганг Хольбайн, Сердце волка:

 

Вольфганг Хольбайн
Сердце волка

 


 

Scan: Alex1979; OCR & ReadCheck: J_Blood

 http://oldmaglib.com

«Хольбайн В. «Сердце волка»»:

Книжный клуб «Клуб семейного досуга»; Харьков; 2007; ISBN 966-343-368-X

Перевод: Владислав Ковалив

 


Аннотация

 

В самом сердце Европы, на Балканах, находится таинственная долина, и по сей день не обозначенная ни на одной карте. Местные жители называют ее Волчье сердце. Это ворота в другой, нечеловеческий, пугающий мир. Он населен странными созданиями, сущность которых вам предстоит раскрыть вместе с героями этого завораживающего романа. События разворачиваются в наши дни – здесь и сейчас, и отличаются пугающим правдоподобием. Итак, кто они – вервольфы? Чудовищное воплощение Зла? Или…

Вольфганг Хольбайн
«Сердце волка»

 

Часть 1

 

– Нет, – сказал Висслер. – Он получит лишь то, о чем мы договорились, и ни пфеннига больше – так ему и скажите. И при этом спокойно добавьте, что ему лучше не перегибать палку. Я могу провернуть это дело и с кем-нибудь другим.

Эти слова были обращены к высокому черноволосому мужчине, сидевшему с другой стороны стола. Он не отличался опрятностью: щеки и подбородок были покрыты трехдневной щетиной, а одет он был в камуфляжные штаны и порванный зеленый свитер из старых запасов НАТО. Уже от одного вида этого человека Мевес почувствовал сильный зуд. У партизана были самые грязные руки, какие Мевес когда-либо видел, а внимательно присмотревшись к его одежде, можно было мысленно восстановить его меню за последние три месяца. Судя по исходившей от него вони, оно большей частью состояло из чеснока и к этому добавлялся устоявшийся запах мочи. Единственное, что было чистым у этого парня, – так это его оружие. У него на коленях лежал автомат Калашникова, изготовленный лет двадцать назад, но наверняка еще прекрасно функционирующий, а из-за пояса брюк торчал пистолет. Когда он проводил своими обломанными ногтями по цевью автомата, раздавался неприятный скоблящий звук. В целом этот парень вызывал у Мевеса смешанное чувство отвращения и страха, в котором явно преобладало отвращение, по крайней мере в данный момент.

– Переводите! – потребовал Висслер от партизана.

Тот по-прежнему сидел неподвижно и лишь пристально смотрел на него, будто впиваясь колючими глазами. В течение следующих двух-трех секунд между этими двумя столь разными людьми происходила немая дуэль: кто кого переглядит. Наконец партизан с неохотой повернулся на стуле к одному из двоих мужчин, сидевших в тени в дальней части помещения, и изложил ему сказанное Висслером на русском языке.

По крайней мере, Мевес надеялся, что это было именно так. Он совершенно не понимал, что сейчас говорит этот человек, потому что был силен в русском не больше Висслера. Оплошность, о которой он уже успел пожалеть: им следовало бы позаботиться о том, чтобы у них был русскоговорящий проводник. Теперь им приходилось вверять этому человеку свои жизни. Мевес понимал: это был не единственный просчет в их плане, так как их умопомрачительная затея постепенно становилась одной большой ошибкой.

Сделав два шага, он подошел вплотную к Висслеру и заговорил с ним, понизив голос до шепота в надежде, что человек на другом конце стола ничего не расслышит.

– Почему вы не даете им эти чертовы деньги? – спросил он. – Это же меньше пятидесяти марок!

Реакция Висслера была совершенно неожиданной: австриец резко повернулся на каблуках, поднял руки, как будто хотел схватить Мевеса за шиворот и хорошенько встряхнуть, и прикрикнул на него:

– Да не встревайте вы! Я знаю, что делаю!

– Но…

– Пожалуйста!

Гнев Висслера потух так же быстро, как и вспыхнул, но при этом в его глазах появилось какое-то другое, новое выражение, еще больше испугавшее Мевеса. Висслер стал говорить уже более спокойным голосом, однако это напускное спокойствие заставило Мевеса отступить на шаг назад.

– Я и сам знаю, что правильно, а что нет. Прошу вас не вмешиваться. Договорились? Почему бы вам не сходить куда-нибудь? Выпейте кофе или успокойте свою супругу. Я тут сам все улажу.

На какой-то миг Мевеса охватил еле сдерживаемый гнев. Что, собственно, возомнил о себе этот парень, если пытается выставить его из комнаты, как глупенького мальчугана? Но, еще раз взглянув в глаза Висслеру, он снова увидел в них странный предостерегающий блеск. Момент был явно неподходящим для того, чтобы выяснять отношения.

– Ну как знаете! – пробормотал он.

Еще один раунд, выигранный Висслером. Отвернувшись, Мевес в течение нескольких секунд нервно теребил свою одежду, тем самым невольно демонстрируя всем присутствующим, насколько шатко его положение здесь. Затем он чрезмерно быстрыми шагами вышел из комнаты.

Ребекка спала. Она свернулась калачиком перед камином на одной из двух неудобных кроватей, укрывшись такой большой кипой всевозможных покрывал, что Мевес не сразу ее и разглядел в этой серо-коричневой массе. Взглянув на нее, он тут же вспомнил еще об одной из бесчисленных забот, отягощавших его в последнее время: Ребекка была больна. Ее чрезмерная гордость не позволяла ей признать это, а Мевес слишком хорошо знал Ребекку, чтобы решиться ей об этом сказать. Они оба понимали, что ее состояние серьезно. Уже вторые сутки она очень много спала и испытывала все меньше желания о чем-либо разговаривать. Ребекке почти все время хотелось пить, и совсем не нужно было класть ей ладонь на лоб, чтобы понять, что у нее жар. Мевес и сам чувствовал себя ненамного лучше. Его голова казалась ему воздушным шариком, наполненным горячим воздухом, а во рту он ощущал неприятный привкус, от которого никак не удавалось избавиться. Они оба были больны. Уж лучше бы они вообще сюда не приезжали!

Дверь позади него громко захлопнулась, и этот звук разбудил Ребекку. Пока она сонно выкарабкивалась из груды набитых соломой подушек, шерстяных одеял и наброшенной сверху верхней одежды, Мевес подошел к камину и опустился перед ним на корточки. Его суставы хрустнули, как будто ему было не сорок два, а целых девяносто два года. Однако он последнее время и в самом деле чувствовал себя дряхлым стариком.

В обычной обстановке его внешность производила скорее обратное впечатление. Хотя он уже перешагнул сорокалетний рубеж, даже отъявленный скептик вряд ли дал бы ему больше тридцати пяти лет. При помощи различных видов спорта ему удавалось поддерживать хорошую физическую форму, при этом он старался не перенапрягаться. Кроме того, большинство друзей и знакомых были моложе его лет на десять, а потому иногда ему даже казалось, что лежащее в его кармане удостоверение личности – поддельное. Он был мускулистым (но совсем не похожим на тех качков, которые улыбаются с киноафиш и блестящих обложек журналов), с подстриженными под «ежик» волосами. Мевес принадлежал к той категории людей, у которых всегда бывает много приятелей: он пил умеренно, но от души и рассказывал всем, кому было не лень его слушать, что позволяет себе лишь десять сигарет в день (в действительности их было скорее тридцать). Профессия фотожурналиста давала ему возможность разъезжать по различным странам, чего он не мог себе позволить ввиду своего скромного финансового положения.

Однако в данный момент он излучал не больше жизнерадостности, чем омар, лежащий в морозильнике. Когда Мевес потянулся к покореженному кофейнику, висевшему на проволоке над пылающим огнем, его руки сильно дрожали. Он, конечно, тут же обжегся о горячий металл. Тем не менее он не издал ни звука и, поспешно донеся кофейник до стола, лишь засунул обожженные кончики пальцев в рот. Черт бы побрал эту романтику Дикого Запада!

– Сколько времени… я спала? – спросила, запинаясь, Ребекка.

В ее голосе чувствовалась изможденность.

– Недолго, – ответил Штефан.

Он вытащил пальцы изо рта, подошел к шкафу и предложил:

– Кофе?

– Последний раз я пила кофе, пожалуй, неделю назад, – сказала Ребекка. Штефану было слышно, как она снова зашевелилась под кипой покрывал. Наконец она села на кровати. – Но если ты имеешь в виду ту мерзкую светло-коричневую бурду, которую здесь называют «кофе», то… Впрочем, почему бы и нет?

Он достал из шкафа две жестяные кружки, которые были такими же старыми и покореженными, как и кофейник, поставил их на стол и наполнил до краев. Кофе хотя и не был таким мерзким, как сказала Бекки, но пить его все-таки было противно. Штефан даже не стал утруждать себя поисками сахара и молока: их тут не было. Еще неделю назад он наотрез отказался бы пить кофе без молока. Теперь же он сделал большой глоток, перед тем как взял обе кружки и пошел с ними к Бекки. Удивительно, как быстро улетучивается в человеке привередливость, когда этого требуют обстоятельства.

– Вот, держи! – сказал он. – Кофе хоть и противный, но, по крайней мере, горячий.

Ребекка спустила ноги с кровати, потянулась к кружке и прижала обе ладошки к горячему металлу. Легкая, еле заметная дрожь охватила все ее тело. Эта дрожь передалась кружке с кофе, и на поверхности черной жидкости появилась рябь.

– А где Висслер? – поинтересовалась она, отхлебнув кофе и поморщившись.

– Тут, рядом, – ответил Штефан и присел на край кровати, но старался держаться от Ребекки как можно дальше. – Он как раз торгуется, словно марокканский базарный зазывала, по поводу астрономической суммы в пятьдесят марок. И он однозначно дал мне понять, у кого тут есть право голоса. Вот ведь придурок!

Ребекка искоса посмотрела на Штефана:

– Он, видимо, знает, что делает.

– Да уж! – буркнул Штефан. – Именно так он мне и сказал. Остается только надеяться, что он прав. А если нет…

– А если нет? – переспросила Ребекка, но Штефан ответил не сразу: в голосе Ребекки он почувствовал легкую тревогу.

Он пожал плечами и, чтобы выиграть пару секунд на обдумывание ответа, отхлебнул из своей кружки. Ребекка все-таки была права: кофе здесь и в самом деле мерзкий.

– Тогда у нас может возникнуть проблема, – наконец сказал он.

– Какая проблема?

– Ну, например, от всей этой затеи, возможно, придется отказаться, поставив на ней резолюцию: «Полный провал».

– Ах да! – пробормотала Ребекка. – Я забыла: мой муж – пессимист.

– Твой муж – реалист, – поправил ее Штефан.

Он отважно влил себе в рот остатки кофе и поднялся, чтобы поставить чашку на стол. Он вполне мог это сделать, не вставая с кровати, а лишь наклонившись вперед, однако у него вдруг появилось ощущение, что ему сейчас необходимо пройтись по комнате. Проблема, которую он на самом деле имел в виду, заключалась в другом.

– Мы находимся здесь уже почти две недели, но не продвинулись вперед ни на шаг. Висслер – придурок, который ничего не делает и лишь пускает пыль в глаза, а у нас тем временем мало-помалу заканчиваются деньги. Собранного нами до сего момента материала хватит лишь на то, чтобы заполнить почтовую открытку с романтическими видами Боснии и Герцеговины. Снаружи шатается с полдюжины головорезов, по сравнению с которыми Али-Баба и сорок разбойников выглядели бы как ежегодное собрание английских дворецких. И после всего этого ты считаешь, что я пессимист?

Ребекка слегка улыбнулась.

– Готова поспорить, что ты не сумеешь повторить то, что только что сказал.

Штефан остался серьезным.

– А ты хоть знаешь, во сколько нам на сегодняшний день обошлась эта затея?

– Знаю, вплоть до последнего пфеннига, – ответила Ребекка.

– Тогда, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что мы станем нищими, если у нас здесь ничего не выгорит. Мы будем полными банкротами. Чтобы оплатить наше путешествие и прочие расходы, мне пришлось довести перерасход средств на нашем счету до максимально допустимого лимита. О том, что с момента нашего отъезда все поступления на счет тут же списываются, я не хочу даже и говорить. Если мы вернемся назад без сенсационного материала, нас ожидает не просто какая-то там проблема.

– Ну теперь ты вообще видишь все уж слишком в мрачных тонах, – сказала Ребекка. – В случае особой нужды ты всегда сможешь получить должность в фирме моего брата.

Штефан едва сумел удержаться от резкой реплики, уже вертевшейся у него на языке. Еле заметные искорки в воспаленных глазах Ребекки подсказали ему, что она для того это и произнесла, чтобы позлить его. Он давно сбился со счету, сколько у них уже было поводов поскандалить из-за этого.

– Я говорю серьезно, – сказал Штефан. – Давай не будем обманывать сами себя, Бекки. Это была совершенно нелепая идея, причем с самого начала.

– Насколько я помню, это была твоя нелепая идея.

Штефан почему-то даже пожалел о том, что эти слова прозвучали словно констатация факта – без малейшего упрека.

– Эта идея тогда выглядела не такой уж и плохой, – заметил он. – Дело тут, видимо, в большой разнице между теорией и практикой.

Ребекка лишь пожала плечами. Штефан уже не раз пытался осторожно направить разговор в данное русло, но она неизменно уходила от этой темы, и он осознавал, что его попытки бессмысленны. Они с Бекки знали друг друга около двадцати лет, и за все это время ему еще ни разу не удавалось в чем-либо переубедить ее, если только она сама этого не хотела, как не удавалось ему и заставить ее отказаться от того, что ей время от времени взбредало в голову.

Это путешествие было наглядным тому примером: первоначально это действительно была его идея, но Ребекка очень быстро прониклась ею и при практической ее реализации проявила как раз ту умопомрачительную энергию, которая так восхитила Штефана в этой женщине двадцать лет назад. Возможно, именно его восхищение энергичностью Ребекки послужило причиной их женитьбы – вопреки здравому смыслу и всем внешним признакам их несовместимости. Надо сказать, что уже не первый раз из-за этой кипучей энергии они оказывались в затруднительном положении. Однако сейчас впервые был именно тот случай, когда положение становилось крайне затруднительным. Перечень проблем, которые Штефан только что перечислил, был отнюдь не полным. Он благоразумно не стал говорить Бекки о том, что уже не считал само собой разумеющейся возможность выбраться из этого закоулка мира живыми и невредимыми.

Штефан начал нервно ходить взад-вперед по комнате, стараясь согреться, так как холод, несмотря на потрескивающий в камине огонь, становился все ощутимее. Помещение, в котором они находились, было не особенно большим. Судя по интерьеру и способу постройки, такие дома возводили в прошлом, а то и в позапрошлом столетии. Собственно, это была примитивная бревенчатая изба с низким потолком и малюсенькими окнами. Стены были возведены из грубо обтесанных бревен, щели между которыми заполняла глина или же, чего доброго, какой-нибудь еще менее привлекательный уплотнительный материал. Здесь находилось лишь несколько предметов мебели, которые, за исключением двух ржавых походных кроватей, были изготовлены из плохо обработанных досок. Этот дом мог бы послужить хорошей декорацией для фильма о Диком Западе. Впрочем, его, возможно, именно для этой цели и построили. Хотя Штефан почти не застал те времена, однако он знал, что раньше в этой местности снимали очень много приключенческих фильмов и вестернов. Но это было еще до того, как люди в этих краях совсем потеряли рассудок и кучка авантюристов стала по-настоящему играть в войну.

Дверь распахнулась, и вошел Висслер, а с ним в комнату ворвались резкий запах чеснока и голоса перекрикивающих друг друга людей. Эти люди, казалось, о чем-то спорили. Впрочем, Штефан не был в этом уверен: для тех, кто не понимал по-русски, все, что говорили на этом языке, было похоже на спор. Висслер закрыл дверь, и голоса стихли прежде, чем Штефан смог как следует прислушаться.

– Ну? – Ребекка смотрела на него вопросительно. – Все в порядке?

Висслер кивнул. Он подошел к столу, взял кружку Штефана, наполовину наполнил ее кофе и осушил одним глотком. Лишь после этого он ответил:

– Да. Они отвезут нас туда.

– Когда? – спросил Штефан.

Казалось, он должен был обрадоваться этой новости, однако Штефан, наоборот, сильно удивился: он был абсолютно уверен, что Висслер придет с плохими вестями.

– Сейчас, – ответил Висслер, но тут же взмахом руки удержал Ребекку, пытавшуюся подняться. – Не торопитесь. Они будут искать для нас машину, а еще им нужно сделать кое-какие приготовления. Все это займет где-то полчаса. – Он еле заметно улыбнулся. – «Сейчас» в этой стране вовсе не означает «прямо сейчас».

– Штефан сказал, что есть какие-то проблемы. – Ребекка казалась встревоженной.

– Они не стоят того, чтобы о них говорить, – успокоил ее Висслер, небрежно махнув рукой. – В конце концов, я для того здесь и нахожусь, чтобы их уладить. Послушайте, Штефан, мне… мне жаль, что я на вас накричал. Мне просто пришлось так поступить. Вы ведь не знаете здешних людей.

– Да ладно, – сказал Штефан, хотя по тону его голоса чувствовалось, что думает он по-другому.

В глазах Висслера блеснуло почти враждебное выражение, и его голос вдруг стал чуть более резким.

– Нет, не «да ладно»! – Он был возмущен. – Вы, похоже, воспринимаете все происходящее как своего рода игру, однако это отнюдь не игра. Вы не знаете этих людей. Возможно, вы много о них читали, но это абсолютно ничего не значит. Вы можете допустить здесь кучу всевозможных ошибок, но одну конкретную ошибку допускать ни в коем случае нельзя – нельзя показывать свою слабость.

– Я это понял. – Голос Штефана звучал совершенно спокойно, но внутренне он буквально кипел от гнева. – Мне нужно напоминать вам, господин Висслер, кто вам платит?

– Нет, – ответил Висслер. Слова Штефана, похоже, не произвели на него особого впечатления. – Но может, мне нужно напомнить вам, за что вы мне платите: вы наняли меня, чтобы я привез вас и вашу супругу в эту страну и затем вывез отсюда живыми и невредимыми. Однако я не смогу этого сделать, если вы не будете соблюдать очень простых правил.

– Например, никогда не спорить с вами?

– Да, когда мы не одни, – подтвердил Висслер. – При этом абсолютно неважно, кто из нас прав. Если эти люди заметят, что у нас нет единодушия, – нам крышка. Вам, похоже, до конца еще неясно, с кем мы тут имеем дело.

– Да и вы тоже не давайте волю своей фантазии, – вмешалась Ребекка. – Мы здесь не в джунглях, а эти люди – не людоеды.

– Нет, не людоеды. Но они – убийцы, воры, грабители и прочие преступники. Они называют себя партизанами, но в действительности они – не более чем шайка бандитов. Единственное, что их интересует, – деньги. И единственное, что они уважают, – сила. Когда мы выйдем отсюда и сядем в джип, то – черт побери! – не делайте и не говорите ничего, на что не получили предварительно моего согласия.

– Вы что, рехнулись? – возмущенно воскликнул Штефан.

– Вовсе нет. Но вы уж слишком наивны, мой дорогой мальчик, – сказал Висслер. Он, судя по его внешнему виду, был лет на пять моложе Штефана, тем не менее в данной ситуации его слова вовсе не казались забавными. – Вы до сих пор так ничего и не поняли? Вы со своей смазливой женушкой, похоже, по-прежнему думаете, что всего лишь проводите здесь затянувшийся уик-энд, своего рода отпуск с приключениями. Но это отнюдь не так. Там, снаружи, – настоящие убийцы. Для них человеческая жизнь не стоит ни гроша!

– Почему же вы вообще сюда приехали, если здесь действительно так опасно? – спросил Штефан.

– Потому что вы мне за это заплатили, – ответил Висслер.

– Не так уж много, чтобы рисковать из-за этого своей жизнью, – возразил Штефан.

От подобного разговора ему все больше становилось не по себе. Он чувствовал, что Висслер припер его к стенке, и это ощущение ошеломляло его. Он и раньше знал, что рано или поздно произойдет подобный спор, но был уверен, что выйдет из него победителем. В конце концов, Висслер был обычным проходимцем, похожим на дешевую имитацию Индианы Джонса, и, как правило, вел себя так, что нужно было еще как следует подумать, прежде чем решиться пригласить его перекусить даже в «Макдоналдс». У него не было никаких шансов выиграть спор с таким человеком, как Штефан Мевес, даже если в качестве аргументов в ход пошли бы удары кулаками и ногами. По крайней мере, Штефан так думал раньше. Теперь же он казался самому себе боксером, который вышел на ринг сразиться с более легким – фунтов на сорок – противником и уже в первые несколько секунд поединка получил столько ударов, что у него все поплыло перед глазами. Ему оставалось лишь надеяться на то, что он проиграет по очкам, а не рухнет от нокаута на ринг.

– Ни с кем из нас ничего не случится, если мы будем придерживаться нескольких простых правил, – сказал Висслер. – Я дал им только то, о чем мы договорились, и не пфеннига больше.

– А почему вы уверены, что они нас, несмотря на это, не пришьют? – поинтересовалась Ребекка. Ее голос был немного встревоженным, но отнюдь не испуганным. – Если эти люди действительно так опасны, как вы утверждаете, что мешает им прикончить нас и затем забрать у нас то, что им захочется?

– Они хоть и негодяи, но отнюдь не дураки, – ответил Висслер. – Люди в принципе не могут долго и успешно заниматься тем или иным бизнесом, если вдруг выяснится, что они склонны отправлять на тот свет своих деловых партнеров. И я знаю правила, по которым они живут. Там, снаружи, – настоящие дикари, госпожа Мевес, хотя вы в это и не верите. Они уважают силу и презирают слабость; они не моргнув глазом убьют вас за одну сигарету, но, если вам хоть раз удастся вызвать у них уважение, вы сможете спать безмятежным сном, даже если у вас в сумке будет пакет с бриллиантами.

Штефан мысленно спросил себя, из какого дешевого романа Висслер позаимствовал эту тираду, однако вслух он не произнес ни слова. Схватка с Висслером была им уже проиграна, и попытка возобновить ее в лучшем случае позволила бы ему отыграть лишь пару очков. Кроме того, он боялся, что все-таки вынужден будет признать правоту Висслера.

– А теперь оденьтесь как следует, – произнес Висслер. – Наденьте самые теплые вещи, какие у вас есть. Путь будет довольно долгим, и, похоже, опять пойдет снег.

Штефан и в этот раз ничего не ответил. Они и так уже были одеты во все самое теплое из тех вещей, которые привезли с собой: сине-оранжевые полосатые лыжные костюмы для семейной пары, которые они купили, собираясь в свой первый – и последний – совместный зимний отпуск лет пять назад, зимние сапожки и перчатки, гармонирующие по цвету с костюмами. Когда они две недели назад упаковывали свои чемоданы, Ребекка не смогла удержаться от язвительной реплики, однако он настоял на том, чтобы взять с собой эту громоздкую одежду. Теперь же они были весьма рады, что все-таки взяли ее с собой: без этих костюмов с теплой подкладкой они, наверное, еще несколько дней назад замерзли бы во сне. Термин «центральное отопление», по-видимому, еще не вошел в лексикон жителей этой местности, зато в нем было множество слов, характеризующих понятие «зима».

Штефан подошел к стоявшему у окна большому сундуку, в котором хранились их вещи, открыл крышку и достал сумку со своей фотоаппаратурой и магнитофоном Ребекки. Когда он открыл магнитофон, чтобы на всякий случай поменять батарейки на новые, Висслер сказал ему:

– Зря стараетесь!

Штефан уставился на Висслера.

– Что?

– Я про магнитофон. Вам нельзя брать его с собой. Да и фотоаппарат тоже.

– Что это значит? – Штефан был удивлен.

– Это значит: нельзя фотографировать, – ответил Висслер. – И записывать на магнитофон тоже нельзя. Таковы условия.

– Чьи условия? – раздраженно спросил Штефан.

Казалось, что ему не хотелось верить тому, что он сейчас услышал.

– Баркова, – пояснил Висслер. – Вы сможете с ним поговорить – но без всей этой аппаратуры.

– Вы что, спятили? – сдавленно спросил Штефан. – Или, может, вы забыли, что мы здесь как раз для того, чтобы сделать снимки и записать материалы для репортажа. Я – фотограф, а моя жена – журналист.

– Весьма сожалею, – сказал Висслер таким тоном, что его слова можно было принять за плоскую шутку. – Именно такие условия поставил Барков. Вы можете взять у него интервью. Однако без фотографирования и без записи на магнитофон. Если вас это не устраивает, то нам остается разве что убраться восвояси.

– Вы сами не понимаете, что говорите! – вспылил Штефан. – С таким же успехом мы можем вернуться домой вообще без материалов. Интервью с майором Барковым? Замечательно! Но если у нас не будет какого-либо подтверждения, то это будет равносильно материалу, высосанному из пальца! Нам никто не поверит!

– Это – ваша проблема, – невозмутимо ответил Висслер и пожал плечами. – Я не выдумывал этих условий. Я просто сообщил вам о них.

– Немного поздновато, не так ли? – съязвила Бекки.

Она вздохнула, удрученно покачала головой и, покрепче натянув одеяло на плечи, поднялась на ноги. Висслер, снова пожав плечами, промолчал.

– Даже и не подумаю! – Штефан разозлился. – Мы не для того проделали весь этот путь, чтобы…

– Смирись, – Ребекка успокаивающе положила ладонь ему на предплечье. – По крайней мере, мы сможем с ним поговорить. Все же лучше, чем вообще ничего.

Штефан в полной растерянности уставился на жену. В течение нескольких секунд внутри него шла борьба между гневом, растерянностью и… еще каким-то чувством, которому он не мог найти точного названия, хотя оно, пожалуй, было еще хуже, чем предыдущие два, вместе взятые. И тут он увидел затаенные искорки в глазах Ребекки – это был почти неуловимый предупреждающий взгляд, который Висслер не смог бы заметить, даже если бы посмотрел сейчас Ребекке прямо в глаза. Однако для Штефана смысл этого взгляда был так же понятен, как если бы Ребекка заявила об этом громким голосом.

– Хорошо, что по крайней один из вас – благоразумный человек, – сказал Висслер. – Кстати, если вас это заинтересует, я вполне готов изложить на бумаге все, что увижу или услышу… за умеренное вознаграждение, само собой разумеется.

– Само собой разумеется! – произнес Штефан самым враждебным тоном, на какой только был в этот момент способен.

Висслер пожал плечами.

– Нужно понимать ситуацию. Вы ведь сами сказали, что платите мне не так уж много.

Штефан впился в Висслера взглядом, но продолжать перебранку у него не было никакого желания. Поэтому он – гневным и излишне сильным движением – запихнул свою фотоаппаратуру и магнитофон Ребекки обратно в сундук и захлопнул крышку.

– Мы еще поговорим об этом, – пробурчал он.

Висслер промолчал.

Штефан сунул ноги в сапоги, вытащил из кармана куртки перчатки и уже начал было натягивать их на руки, но передумал, снял перчатки и подошел к Ребекке, чтобы помочь ей. Ее движения были точными и целенаправленными, однако достаточно медленными для того, чтобы Штефан смог понять, скольких усилий они требуют от Ребекки.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Может, будет лучше, если ты…

– Останусь здесь? – перебила его Ребекка. Она решительно покачала головой. – Только через мой труп.

Штефан не оценил шутки.

– Это может стать реальностью намного быстрее, чем ты предполагаешь, – сказал он. – Ты больна, а впереди у нас долгий утомительный путь.

– У меня лишь небольшой жар, – ответила Ребекка, пожимая плечами. – Я переносила и не такое.

Лицо Штефана было озабоченным. У Бекки был не просто «небольшой жар». Ее глаза были мутными, и от нее дурно пахло – по всей видимости, не только из-за болезни, но и оттого, что она уже трое суток не снимала с себя одежду. Ее волосы утратили свой естественный блеск и были похожи на почерневшую солому, а руки слегка дрожали. Когда Штефан их коснулся, то с ужасом почувствовал, какой горячей и сухой была кожа Ребекки.

– У тебя сильный жар, – произнес он серьезно, – а не «небольшой». Это может быть воспалением легких.

– На этот случай люди придумали пенициллин, – сказала Ребекка. – Успокойся. Вот закончим здесь свои дела, и тогда уже можешь тащить меня к каким угодно врачам. Упираться не буду. Но сначала я все-таки возьму это интервью!

Висслер прокашлялся. Этот разговор становился для него неприятным.

– Я… подожду снаружи, – проговорил он, запинаясь. – А вы поторопитесь, хорошо?

Они дождались, когда он выйдет из комнаты. Затем Ребекка подошла к сундуку, подняла его крышку и несколько секунд что-то лихорадочно искала.

– Что ты задумала? – поинтересовался Штефан.

Ребекка выпрямилась и с торжествующим видом помахала маленькой коробочкой серебристого цвета размером чуть больше зажигалки – это было звукозаписывающее устройство, представляющее собой электронный эквивалент кассетного магнитофона. Оно позволяло сделать запись длительностью где-то в полчаса и было снабжено сверхчувствительным микрофоном – таким чувствительным, что, если положить его, например, в закрытый карман куртки лыжного костюма, оно сможет записать каждое слово, которое прозвучит в радиусе десяти метров. Бекки купила его во время своей поездки в Англию два года назад. Она случайно натолкнулась на это устройство в одной из тех несусветных лавочек, которые встречаются только в Лондоне и в которых можно приобрести всякую всячину, начиная с полного комплекта шпионского снаряжения и заканчивая кофейными чашечками, которые при каждом глотке издают мелодию часов на башне Биг-Бен, – в общем, все, кроме действительно полезных вещей. Как Штефану было известно, Ребекка еще ни разу не пользовалась этим устройством.

– Ты уверена? – спросил он.

– Оно работает, – ответила Ребекка. – Я проверила его еще разок перед нашим отъездом. Оно работает. И батарейки у него новые.

– Я не об этом, – произнес Штефан и показал движением головы в сторону двери. – Тебе не кажется, что Висслер, возможно, прав? Эти люди – действительно опасны. Если Барков заметит, что ты записываешь разговор…

– Не заметит, – заверила Штефана Ребекка. – Я спрячу его в такое место, где они наверняка не станут проверять.

Штефан неохотно сдался. Впрочем, противилось в нем лишь его благоразумие. Хотя замысел Бекки был рискованным, легкомысленным и безрассудным, Штефан прекрасно понимал ее. Он на ее месте поступил бы точно так же. У него ведь тоже незадолго до этого мелькнула мысль тайно взять с собой фотоаппарат – свой маленький Pocket, который можно было бы положить в карман куртки, – и попытаться сделать несколько снимков без вспышки, рискуя, правда, в результате вытащить из ванночки с проявителем полностью черную пленку.

А еще рискуя быть застреленным. Он не знал, насколько обоснованным был рассказ Висслера о партизанах, но, если хотя бы половина из того, что Штефан слышал о Баркове, соответствовала действительности, этому человеку и впрямь было глубоко наплевать на жизни других людей. «Как ни крути, – подумал Штефан, – определенно можно сказать лишь одно: нам явно не следовало сюда приезжать».

Однако понимание этого пришло слишком поздно.

 

Хотя Висслер их и поторапливал, отъезд задержался почти на час. Когда они уселись в автомобиль и выехали в восточном направлении, уже начало темнеть, и вместе со сгущавшимися над горами сумерками нарастало странное, почти мистическое ощущение.

Первым, что бросилось в глаза Штефану по приезде в эту страну, были как раз эти удивительные сумерки, каких он не видел ни в какой другой части мира. Казалось, что здесь темнело в два этапа: сначала все цвета вокруг начинали блекнуть, пока окружающий мир не превращался в своего рода черно-белую фотографию с резкими тенями и четко очерченными контурами, хотя при этом темнее в действительности не становилось, и лишь затем – через неопределимый, но, как казалось Штефану, довольно долгий промежуток времени – начинало действительно темнеть. За последние дни Штефан отснял по меньшей мере полдюжины пленок, стараясь запечатлеть это магическое явление, однако в глубине души он сомневался, что у него что-то получится. Иногда бывает так, что фотоаппарат фиксирует то, что незаметно человеческому глазу, а потому некоторые изображения человек может увидеть лишь на фотографии, но отнюдь не в реальной жизни. Здесь же все было как раз наоборот. Существуют вещи, качественно сфотографировать которые не представляется возможным, и явления, фиксируемые с помощью фотоаппарата только в искаженном виде.

Сумерки в этой стране были, безусловно, одним из таких явлений. Возможно, таинственное волшебство, которое Штефан чувствовал в здешних сумерках, в действительности было лишь особенностью его восприятия. Штефан попытался обратить на это природное явление внимание Бекки, но, получив в ответ лишь недоуменный взгляд, больше не возвращался к данной теме, чтобы не заработать в придачу к этому взгляду еще и пару язвительных реплик. Хотя они и неплохо уживались друг с другом, им никогда не удавалось достичь взаимопонимания. В их дуэте он, безусловно, был романтиком, а она – прагматиком. В своей профессиональной деятельности они прекрасно дополняли друг друга; в личной жизни их взаимоотношения были, мягко говоря, чуть хуже.

Оба джипа направились к подножию холма, откуда начинался лес. Штефан повернулся на сиденье, чтобы еще раз бросить взгляд на дом, прежде чем тот исчезнет из поля зрения. В сгущавшихся сумерках его уже еле было видно. Он теперь представлял собой одну из многих теней, которая выделялась на фоне холма лишь благодаря своей правильной геометрической форме. Штефан не очень-то радовался этому расставанию. И дело было вовсе не в том, что последние три дня эта небольшая изба была их домом. Они оставили там практически весь свой багаж. Стоимость только его фотоаппаратуры превышала цену легкового автомобиля среднего класса, не говоря уже о потенциальной цене их записей, оставшихся лежать в сундуке вместе с фотоаппаратурой. Ему вдруг вспомнились слова Висслера о местных людях. Фраза «шайка бандитов» кажется романтичной и захватывающей лишь тогда, когда человек слышит ее по телевизору, сидя в уютном кресле и щелкая орешки. А в джипе без обогрева, едущем бог знает куда на ночь глядя, когда температура воздуха снизилась до нуля, эта фраза звучала уже не так забавно.

– Я перекрыла газ, – сказала Ребекка. Она заметила взгляд Штефана, и, по-видимому, этот взгляд был более озабоченным, чем полагал сам Штефан. – И утюг я выдернула из розетки. Не переживай.

– Я переживаю за наш багаж, – ответил Штефан, причем так тихо, чтобы слышала только Бекки: они были в джипе не одни.

– У тебя уж слишком мрачный вид, – произнесла Ребекка. – Кстати, когда мы вернемся с этим интервью, я тебе, если захочешь, куплю два новых комплекта фотоаппаратуры.

Штефан улыбнулся. Послушать Бекки – так можно подумать, что материал уже лежит у нее в кармане вместе с чеком на сумму, выраженную семизначным числом, за которую она продала свой репортаж с аукциона. Быть может, они и впрямь уже в двух шагах от такой удачи, хотя цена за репортаж, конечно, может оказаться не такой уж и громадной. Однако этот репортаж действительно был бы для них большой удачей. Сенсационные материалы, как по нынешним временам, можно продать за вполне приличные деньги. Если, конечно, они еще достаточно долго будут живы, чтобы найти подходящего покупателя.

– Никто не тронет ваши вещи, – неожиданно сказал Висслер.

Штефан поначалу даже не знал, как ему следует отреагировать – удивиться или же разгневаться. Несмотря на холод, у обоих джипов был снят верх, а потому шум моторов должен был поглотить его слова, сказанные Ребекке, тем более что он произнес их очень тихо. Тем не менее Висслер все-таки услышал их, и это означало, что он совершенно беззастенчиво подслушивал.

– Вы уверены? – мрачно спросил Штефан.

– На сто процентов. – Висслер, сидевший рядом с водителем, обернулся и посмотрел сначала на Ребекку, а затем на Штефана. – До тех пор пока все идет так, как запланировано, никто не тронет ваши вещи. А если нет… – Он пожал плечами. – Тогда, думаю, вам уже будет не до какой-то там пары фотоаппаратов.

Штефан бросил быстрый настороженный взгляд на человека, сидевшего за рулем, однако Висслер лишь покачал головой.

– Не бойтесь. Он не понимает, о чем мы говорили, – ни единого слова.

– Вы уверены?

– Да. А если даже… то это не играет никакой роли. Все равно они нас презирают.

– А я думала, они нас уважают, – заметила Ребекка.

– Одно не исключает другое, – заявил Висслер.

Он отвернулся и – с некоторым трудом – прикурил сигарету. Он явно не хотел больше разговаривать. «Быть может, это и к лучшему», – подумал Штефан. Слова Висслера казались вполне уместными, хотя Штефан и был уверен, что Висслер позаимствовал их из приключенческих романов и фильмов. Не очень-то утешительная мысль, если учесть, что этому человеку они доверили свои жизни.

Они ехали по узкой лесной дороге. Было уже так темно, что окружающее пространство казалось бесконечным черным тоннелем. Штефану очень хотелось взглянуть на часы, но для этого ему понадобилось бы стащить с руки перчатку. «Слишком много возни», – подумал он. Да и… зачем? Он мог мысленно прикинуть, какое расстояние они уже проехали, однако абсолютно не ориентировался, в каком именно направлении они двигались. Даже если бы они находились не в лесу, он все равно не смог бы сориентироваться. Небо уже целую неделю было покрыто плотной пеленой туч, из которых непрерывно шел дождь, а временами и снег. Кроме того, Штефан весьма сомневался, что дороги, по которым они колесили последние дни, можно было найти на какой-либо карте.

Он заметил, что они ехали чуть более четверти часа, прежде чем лес начал расступаться. Деревья росли все дальше от дороги, и вскоре перед ними оказался каменистый, почти лишенный растительности холм. Оба джипа с трудом взбирались по склону холма, где, собственно, не было настоящей дороги. Штефану показалось, что они двигались по руслу высохшего ручья, а с середины подъема они уже ехали по горизонтальной поверхности, и автомобили, раскачиваясь и рыча, продвигались вперед среди множества камней, высохших кустов и валяющихся повсюду веток.

– Куда они нас везут? – спросила Ребекка. – На обратную сторону Луны?

Висслер рассмеялся.

– Я знаю, что эта местность кажется не очень приветливой. Но Барков настоял на том, чтобы мы поехали именно этой дорогой.

– Какой еще дорогой? – пробурчал Штефан. – Не вижу никакой дороги!

Автомобили мало-помалу приближались к вершине холма. Водитель первого джипа слегка сбавил скорость, чтобы его догнал второй джип и они могли бы проехать остаток пути вместе. На вершине холма водители остановили джипы и заглушили моторы, однако оставили фары включенными.

Взглянув вперед, Штефан едва не потерял дар речи: холм оказался вовсе не холмом, а настоящей горой, расположенной в горном хребте, который был одной из сторон вытянутой и очень глубокой долины. С другой стороны долина, тянувшаяся влево и вправо и исчезавшая в темноте, ограничивалась такой же горной цепью. Вся долина и бо льшая часть противоположных склонов были покрыты густым лесом, однако Штефану удалось разглядеть внизу сверкавшие в некоторых местах серебристые искорки. Возможно, это была речка или широкий ручей, пробивший себе путь между гор. Несмотря на тусклое освещение – а может, как раз благодаря ему, – взору открывалась фантастическая панорама, представлявшая собой составленную из теней и тьмы картину. Из этого пространства, казалось, подкрадывалось что-то мрачное, доисторическое. Штефана охватило странное, необъяснимое ощущение. Это ощущение было таким мощным, что его, казалось, можно было потрогать.

– Что это? – спросила Ребекка.

– Местные жители называют эту долину Волчье Сердце, – ответил Висслер. – Жутко, да? Я был тут уже раза два или три, но каждый раз происходит одно и то же: неизменно возникает ощущение, что за тобой кто-то наблюдает. Как будто там, внизу, скрывается какое-то существо.

– Барков ждет нас где-то здесь? – спросила Ребекка.

Судя по тому, как она это сказала, увиденное вызвало у нее ужас. По правде говоря, ужас охватил и Штефана. Он не хотел себе в этом признаваться, но Висслер, по сути, выразил то, что почувствовал и сам Штефан, когда первый раз бросил взгляд на долину.

Австриец, тем не менее, покачал головой и указал на гребень противоположной гряды.

– Вон там, – сказал он. – Но нам придется подождать…

– Подождать чего?

Висслер вздохнул.

– Подождать сигнала ехать дальше, – пояснил он. – Они хотят убедиться, что мы действительно приехали сюда одни. А что вы хотели? Барков – недоверчивый человек. Может, они наблюдают за нами с тех самых пор, как мы покинули дом.

Ребекка сильно вздрогнула, испугавшись, да и Штефан инстинктивно огляделся по сторонам. Но он, конечно же, не увидел ничего, кроме темноты и теней, за которыми, возможно, кто-то прятался, а возможно, и нет. Когда он повернулся к Висслеру, то заметил, что тот смотрит на него насмешливо.

– Что тут смешного? – поинтересовался Штефан. Висслер стянул с руки перчатку и закурил. Ребекка и Штефан дружно покачали головами, когда он протянул им пачку с сигаретами.

– Вы смешные, – заявил Висслер, сделав первую затяжку.

– Мы?

Висслер несколько раз кивнул.

– Посмотрели бы вы на себя! – воскликнул он, обращаясь к Штефану. – Вы пытаетесь строить из себя крутого, а сами волнуетесь, как мальчишка, который ждет, когда же ему наконец разрешат войти в комнату с рождественской елкой. Вы и сами толком не знаете, во что впутались, так ведь?

– Барков… – начала было Ребекка, но Висслер тут же ее перебил.

– Я говорю не о Баркове, – сказал он. – Судя по тому, что я о нем слышал, он – не более чем мелкий проходимец. Слегка чокнутый и немного опасный, но всего лишь заурядный гангстер, который случайно оказался в нужное время в нужном месте и пытается отхватить куш пожирнее. Я же имею в виду эту местность.

– Вы имеете в виду… эту долину? – спросила Ребекка.

Висслер покачал головой:

– Нет. Все вместе. Местное население, образ жизни этих людей, их мысли. Я понимаю, что это меня не касается, но… чего, по-вашему, вы могли бы здесь добиться?

Штефан не понял смысла вопроса. Тем не менее этот вопрос его обеспокоил.

– Добиться?

– Изменить, переделать, улучшить… – Висслер взмахнул рукой. – Называйте это как хотите. У вас ведь есть какая-то цель, так ведь? Или же вы и в самом деле думаете только о себе и надеетесь получить хороший гонорар за это интервью?

– Конечно же, нет! – живо возразила Ребекка. – Но…

– Тогда вы, судя по всему, полагаете, что сможете что-то изменить, если обезвредите такого мелкого преступника, как Барков, – Висслер вздохнул. – Вы ничего не измените, можете мне поверить. Вы не сделаете этого до тех пор, пока не попытаетесь по-настоящему понять эту страну и ее людей. Я думал, вы отличаетесь от тех, кто здесь уже был. Но вы тоже приехали сюда всего лишь за сенсацией.

– А что, по-вашему, нам следовало бы делать? – спросил Штефан.

Этот разговор все больше его запутывал. Он совершенно не понимал, к чему клонит Висслер, однако для него было очевидно, что тот сейчас говорил совсем не как человек, каким его до сих пор представлял Штефан.

– Почему никто не интересуется этой страной? – спросил Висслер. – Ее людьми, их жизнью?

– Но мы ведь интересуемся! – возразила Ребекка. – Зачем же в таком случае мы сейчас здесь находимся? Мы уже многие годы делаем репортажи…

–…о войне, – перебил ее Висслер. – О да, это я знаю! В газетах и телепрограммах полно репортажей о войне: кто кому является союзником, какая сторона в очередной раз нарушила перемирие, какой город подвергся обстрелу и сколько все это уже длится… – Он нервно затянулся сигаретой. – Вы считаете, сколько гранат взорвалось, и публикуете фотографии детей, раненных срикошетившими пулями. А еще вы иногда помещаете кого-нибудь из этих раненых детей в одну из ваших современных больниц, где за ним ухаживают, пока он не выздоровеет, и все ради того, чтобы сделать об этом репортаж. Так ведь? Меня от всего этого аж с души воротит. Цветные фотографии, причем чтобы было побольше крови, – вот за чем вы гонитесь! И ни одна свинья по-настоящему не интересуется этой страной и ее людьми!

– Судя по вашим словам, нам, наверное, следует пореже помещать несчастных детей в наши современные больницы, – съязвила Ребекка.

Ее голос прозвучал неожиданно резко, хотя Штефан, в общем-то, не был уверен, что нападки Висслера направлены конкретно против него или Ребекки, да и Ребекка, пожалуй, так не считала. Однако Висслер, сам того не ведая, разбередил другую, уже давно не заживающую рану.

– Вовсе нет, – презрительно сказал он. – Обезвредьте какого-нибудь торговца оружием – и вместо него тут же появляется другой. Они – как тараканы: можете давить их сколько угодно – тут же появляются новые.

Ребекка хотела что-то гневно возразить, но Штефан перебил ее, спросив у Висслера чуть более громко:

– Но чем же, по-вашему, должны быть наши репортажи?

– Об этой стране, – выразительно ответил Висслер. – Из ваших коллег хоть кто-нибудь когда-нибудь удосужился походить по этой стране с открытыми глазами?

– Да их тут – непрерывный поток, заявил Штефан. – В иных населенных пунктах журналистов больше, чем солдат.

– Я не про это, – резко ответил Висслер. – На самом деле война – не главное.

– Что-что? – Голос Ребекки дрожал от возмущения.

Штефану было ясно, что Висслер чем-то разозлил ее, хотя не понимал, чем именно.

– Вы толком даже не знаете, из-за чего идет эта война! – заявил Висслер.

– Ваши слова просто смешны!

– Мои слова – правда, – сказал Висслер. – Проблема заключается вовсе не в этой так называемой гражданской войне. Сербы против хорватов, хорваты против мусульман, и все они, поочередно, то против НАТО, то против русских… Кому это интересно? Большинство из тех несчастных людей, которые погибли на этой войне, пожалуй, даже и не знали, кто их убивал, тем более во имя чего.

– А вот вы это знаете! – воскликнула Ребекка, придав своему голосу самую язвительную интонацию, на какую только была способна.

– Возможно, получше, чем вы. – Висслер говорил серьезно.

– Ну так что? Почему бы вам не поделиться с нами своей великой мудростью?

Висслер грустно покачал головой.

– Боюсь, что в этом нет смысла, – произнес он. – Если человек вынужден задавать подобные вопросы, он, по всей видимости, не сможет понять ответа.

– Очень прагматично! – фыркнула Ребекка.

– Вы находитесь здесь уже две недели, – заметил Висслер. – Если бы вы за это время хотя бы огляделись по сторонам, то поняли бы сейчас, что я пытался вам сказать. Вы думаете, что война бушует здесь уже пять лет? Это не так: война продолжается здесь уже лет пятьдесят, а то и дольше.

– Это еще что за глупости? – недовольно спросила Ребекка.

– Мы сейчас находимся в Герцеговине, – начал пояснять Висслер. – Несколько лет назад она называлась Югославией, а затем – Боснией. Если вы отъедете отсюда километров пятьдесят, окажетесь в Сербии – или как там ее называют те придурки, которые находятся сейчас у власти.

– Мы знаем историю этой страны, – неуверенно перебила его Ребекка. – Конечно, было ошибкой пытаться искусственно создать государство при помощи силы, но…

– Да, это была ошибка! – взволнованно сказал Висслер. – Ситуация не изменится, даже если эта война прекратится. Она не изменится до тех пор, пока внешний мир не перестанет вмешиваться в то, что его не касается. Вы не сможете создать в этой стране государство с единым правительством и единым языком… Все эти понятия, которые вам и мне кажутся правильными, не имеют здесь никакого значения. Местные люди мыслят совсем не так, как мы. Сходите в ближайшую деревню – вы окажетесь в совершенно ином мире, где люди говорят на своем языке, имеют свою историю, свои уникальные легенды…

– А-а, понятно! – воскликнула Ребекка с ехидством. – Вы хотите сказать, что нужно на полных парах рвануть обратно в средневековье. Может, нам еще следовало бы вернуться к временам городов-государств и удельных княжеств?

– Возможно, нам следовало бы попытаться понять менталитет этих людей. – Висслер будто не слышал ее. – Здесь вам не Франкфурт-на-Майне, не Вена и не Нью-Йорк. Здесь – Балканы.

– Да, я знаю. Это родина графа Дракулы, – насмешливо сказала Ребекка.

– И вовсе не случайность то, что подобные истории появляются именно в этой части света, – серьезно продолжал Висслер. – Я, знаете ли, верю, что в этих местах есть что-то особенное. Что-то уникальное, чего, наверное, не найдешь во всем остальном мире. Что-то священное.

Подобные слова, прозвучавшие из уст такого человека, как Висслер, должны были бы показаться смешными или по крайней мере забавными. Но все было как раз наоборот. Штефана почему-то тронули эти слова, да и Ребекка, вопреки ожиданиям Штефана, удержалась от очередного язвительного замечания.

– Вы взгляните хотя бы на эту долину! – продолжал Висслер.

– Волчье Сердце? – спросила Ребекка.

Висслер кивнул и указал вниз, в темноту. И хотя Штефан не смог там ничего различить, кроме черноты и хаотично мелькавших серебристых искорок, он с неохотой сопроводил взглядом движение руки Висслера.

– Я уверен, – проговорил Висслер, – что вы не найдете ее ни на одной карте. Люди из окрестных селений рассказывают о ней удивительные истории.

– Какие истории? – поинтересовалась Ребекка.

– Они вряд ли вам понравятся, – заявил Висслер. – Вы, наверное, будете даже смеяться над ними. Впрочем, это не так уж важно. Важно то, что местные люди относятся к этой долине с внутренним трепетом. Они никогда в нее не заходят. И сюда не ведет ни одна дорога.

– А жаль! – сказала Ребекка. – Это очень живописная долина.

Висслер как-то странно посмотрел на нее.

– Не все, что нам нравится, автоматически становится нашей собственностью, – заметил он. – Я знаю, что вы имеете в виду. Местные жители могли бы неплохо подзаработать, если бы стали водить сюда туристов, однако тогда эти места потеряли бы свою душу.

– А почему она называется Волчье Сердце? – спросила Ребекка.

Не успел Висслер ответить на ее вопрос, как из долины раздался жуткий протяжный звук. И Бекки, и Штефан тут же поняли, что это за звук, – впрочем, это был не настоящий волчий вой. Во всяком случае, не такой вой, который был хорошо им знаком по бесчисленным фильмам о Диком Западе и фильмам ужасов, поскольку в этом звуке не было ничего романтического, да и на зов, доносящийся из диких лесов, он совсем не был похож. От этого звука в воображении возникал не силуэт волка, стоящего где-нибудь на вершине холма и воющего на луну, а нечто совсем другое, гораздо более древнее и жуткое. От этого звука человека охватывали ощущения, которые невозможно было описать. Они казались совершенно неведомыми и пугающими, но одновременно и успокаивающе знакомыми. Это был, собственно говоря, не настоящий вой, а какой-то протяжный, то нарастающий, то стихающий звук, в котором чувствовалось одновременно и требование, и испуг, и угроза. А еще в нем ощущалось предупреждение, и не заметить это было просто невозможно.

– Такого ответа достаточно? – спросил Висслер.

– Там, внизу, и вправду есть волки? – В голосе Ребекки слышался легкий испуг.

Штефану тоже стало немного не по себе, но не из-за волчьего воя, даже если это действительно были волки. Его поразило то, как отреагировал на звук, донесшийся из долины, человек, сидевший за рулем джипа: он резко выпрямился и на его лице появилось выражение, которое Штефан сумел разглядеть даже в полумраке, – это, несомненно, был ужас. Штефан терялся в догадках. Если это выл волк, то он находился от них на расстоянии в несколько километров. К тому же он, наверное, трижды подумал бы, прежде чем решится прибежать сюда и приблизиться к автомобилям и тем, кто в них сидит. Кроме того, они вполне могли отразить атаку зверя, так как пятеро из них были вооружены до зубов. Не было ни малейших оснований чего-то бояться. Тем не менее у водителя был такой вид, как будто его вот-вот охватит паника. Его руки так сильно вцепились в винтовку, что кровь отхлынула от пальцев и они побелели.

– Здесь есть что-то такое, о чем вы и не догадываетесь, – наконец ответил Висслер.

На этот раз он, похоже, не собирался ограничиваться прозрачным намеком, а намеревался развить эту тему. Однако сидевший рядом с ним хорват положил ладонь ему на предплечье, произнес вполголоса одно-единственное слово на своем, непонятном Штефану языке и указал другой рукой вперед, на очертания гор с противоположной стороны долины.

В темноте блеснули две малюсенькие желто-белые звездочки. Затем они погасли, и снова появились, и снова погасли. Штефану показалось, что они похожи на два дьявольских глаза, сверкающих в темноте. Но он, конечно же, сразу понял, что это было на самом деле: две фары, которыми им давали сигнал с противоположной стороны долины.

– Барков? – спросил он.

– Да. – Висслер нервно заерзал на своем сиденье, пока водитель заводил мотор и мигал фарами. – Похоже, мы успешно прошли проверку.

Непонятно почему, но Штефану эти слова не понравились. Может, потому, что их произнес Висслер. Было слышно, как позади них завелся мотор второго джипа – хрипя и лишь с третьей попытки. Штефан зажмурился, когда джип позади них развернулся и фары на мгновение ослепили его, несмотря на это, он подавил в себе невольный порыв прикрыть глаза рукой. Его вдруг охватил какой-то непонятный очень сильный страх, который казался одновременно и обоснованным, и беспричинным. Ему почему-то было страшно пошевелиться, даже моргнуть, как будто он боялся тем самым привлечь к себе внимание чего-то невидимого и жуткого, таящегося в ночи.

Он посмотрел направо, словно хотел, увидев столь знакомое ему лицо Бекки, отогнать от себя дурацкий страх. Но точно такой же страх был написан и на ее лице. Во всяком случае, на нем было выражение, которое в подобной ситуации иначе как страхом назвать было невозможно.

Она почувствовала его взгляд и тоже посмотрела на него. Он ожидал, что она улыбнется или как-то по-другому выразит столь присущий ей оптимизм, но ничего подобного не произошло. Вместо этого Бекки протянула руку, намереваясь коснуться его ладони, однако тут же поняла, что это невозможно: на его руках были толстые перчатки.

– Если вы вдруг испугались, – неожиданно сказал Висслер, – то слишком поздно: пути назад теперь уже нет.

Штефан сердито повернулся и увидел лицо Висслера в зеркале заднего вида. Только тут до него дошло, что австриец, наверное, все время наблюдал за ними, и мысль об этом необычайно разозлила Штефана.

– Почему бы вам не смотреть вперед? Иначе мы можем столкнуться с каким-нибудь волком! – раздраженно заметил он.

Висслер ухмыльнулся, но водитель джипа вдруг так сильно вздрогнул, что это его движение передалось рулю и автомобиль сильно качнулся в сторону, на мгновение оказавшись в опасной близости от крутого обрыва.

– Думайте, что говорите! – зло произнес Висслер.

– Я полагал, что этот парень нас не понимает, – нервно буркнул Штефан.

– Кое-что, по-видимому, понимает, – сказал Висслер, пожимая плечами. – Нам лучше разговаривать о погоде или о вашем любимом блюде.

Штефан ничего не ответил и лишь подозрительно в течение нескольких секунд разглядывал сидевшего за рулем человека. Затем он, успокоившись только внешне, откинулся на сиденье. Он был почти уверен, что этот хорват понимал то, о чем они говорили. Хорошо еще, что Штефан не сказал ничего лишнего.

– А почему мы едем поверху? – спросил Штефан, бросив нервный взгляд налево.

Склон горы рядом с ними уходил довольно круто вниз – не так чтобы совсем отвесно, но вполне достаточно для того, чтобы машина покатилась кубарем, стоило ей только чуть-чуть съехать с дороги, если это вообще можно было назвать дорогой.

– Потому что Барков ждет нас на противоположной стороне, – ответил Висслер. – Я же вам уже говорил: через долину нет никаких дорог. Нам придется сделать большущий круг. Но не переживайте. Эти люди здесь хорошо ориентируются. Да и ехать не очень долго. Пожалуй, где-то с полчасика.

Штефан подумал, что вряд ли он сможет выдержать эти полчаса. Его все больше беспокоила темная пропасть, мимо которой они ехали, особенно когда колеса джипа оказывались не более чем в тридцати сантиметрах от ее края. Что-то, существующее там, в этой темноте, вселяло в Штефана страх.

Может, этот страх возник из-за того звука, который они недавно слышали, – волчьего воя. Штефан никогда не встречал этого зверя на своем пути, однако достаточно много о нем слышал и читал, чтобы не очень жаждать подобной встречи. А реакция водителя джипа говорила о том, что волки гораздо чаще покидают пределы этой долины, чем, возможно, согласился бы признать Висслер. Штефан даже было пожалел, что не взял с собой никакого оружия, но тут же осознал, насколько глупой была эта мысль: если отразить нападение не смогут их сопровождающие с автоматами и ручными гранатами, то какая может быть польза от какого-нибудь пистолетика или другого подобного оружия?

Может быть, в действительности его пугали вовсе не волки, да и не эта долина с ее опасными крутыми склонами. Все это было лишь подходящим оправданием для охватившего его страха. Настоящая же опасность ждала их на другой стороне долины – Барков. Если из того, что Штефан слышал об этом человеке, хотя бы половина соответствовала действительности, то он был раз в десять опаснее всех тех волков, которые могли жить внизу, в долине. Висслер объяснил, что Барков – торговец оружием, однако это была лишь часть правды – и, пожалуй, лишь малая ее часть.

Барков – майор Григорий Барков, если быть точным, – еще три года назад служил в Советской армии, причем был не просто военнослужащим, а командиром подразделения спецназа, которое во время боевых действий в Афганистане, а позднее участвуя в событиях в различных горячих точках, отличалось особой жестокостью. Никто толком не знал (хотя многие и пытались докопаться до истины), что же на самом деле произошло с ним потом. Возможно, Барков уж чересчур перегибал палку и его поступки показались слишком варварскими даже его начальникам. Ходили слухи о совершенных им массовых убийствах гражданского населения, но это были всего лишь слухи, не более того. А может быть, в Кремле стали более внимательно относиться к мнению общественности или же просто нужно было найти какого-нибудь козла отпущения. Для этой роли как раз и предназначались люди типа Баркова: они представляли собой прекрасное орудие в руках политиков, которое можно было использовать на все сто, а затем в подходящий момент пустить в расход под бурное одобрение общественности. Впрочем, могло быть и совершенно другое, совсем уж банальное объяснение тому, что с ним произошло. Так или иначе, три года назад майор Барков впал в немилость, был лишен воинского звания и его даже хотели арестовать.

Однако Барков отреагировал совсем не так, как, вероятно, ожидало его начальство. Вместо того чтобы подчиниться этому последнему приказу, он убил двух агентов КГБ, явившихся для доставки его в Москву, и тут же пустился в бега. При этом он прихватил с собой больше половины своего подразделения, а также столько оружия и разного воинского снаряжения, сколько они смогли с собой унести. С тех пор он сам и его люди были известны как торговцы оружием и наемники, но они не брезговали заниматься и другими подобными делами. Они появлялись в различных районах мира – там, где можно было сорвать свою злобу и заработать грязные деньги. Штефана ничуть не удивило, что этот человек оказался именно в Боснии и Герцеговине.

И теперь Барков ждал его и Ребекку. Стоило ли удивляться тому, что Штефан так сильно нервничал? Для этого у него имелось достаточно оснований.

 

Висслер говорил, что ехать придется полчаса. Может быть, столько они и ехали, но Штефану эти полчаса показались вечностью. Безусловно, это объяснялось главным образом его нервозностью. Охватившее Штефана чувство, пожалуй, было обычным страхом, однако он никому не признался бы, что боится. Вскоре добавилось еще одно ощущение, которое поначалу было неявным, но постепенно становилось все сильнее и сильнее: казалось, что окружавшее их пространство каким-то непостижимым образом меняется, причем не только внешне. Автомобили ехали один за другим по гребню горного хребта, где не было не то что дороги, но даже и признаков того, что здесь кто-то проезжал, а если чьи-то следы и были, то Штефан все равно не смог бы увидеть их в слабом свете фар. Машины с грохотом преодолевали скалистые выступы, выбоины и замерзшие кусты, которые под натиском колес рассыпались на кусочки, как стекло. Иногда из-под колес скатывались маленькие лавины камней, тут же исчезавшие внизу, в темноте, и пару раз – словно в ответ на вызванный ими шум – из долины доносился жуткий протяжный вой. Штефан снова подумал, что это, наверное, выли волки, но удержался от того, чтобы спросить об этом Висслера, поскольку, в чем он тут же попытался убедить себя, не следовало тревожить Ребекку.

Темнота с другой стороны гребня была такой же непроницаемой. Лес словно исчез за черной стеной, которая поглощала непрерывно падавший снег, а потому Штефан все явственнее представлял, что они едут по узкому тоннелю, стены которого состоят из вакуума. Перед его внутренним взором появилась странная картина, как будто взятая из какого-нибудь научно-популярного фильма или же из фильма ужасов: он видел, как джипы едут один за другим по узкому мосту без перил, перекинутому через огромную пропасть – такую глубокую, что в нее могли бы провалиться целые миры. Не требовалось особой фантазии, чтобы мысленно дополнить это видение, например, рухнувшим дальним пролетом моста, развалившимися на части бетонными перекрытиями и обрывавшимся пустотой съездом с моста.

Штефан отогнал это видение, усилием воли заставляя себя не обращать на это внимания, но его фантазия тут же устремилась в другом направлении. Деревья, то и дело появлявшиеся в виде теней из снежных вихрей, вдруг стали похожи на призрачных стражников с тоненькими паучьими лапками, которые изо всех сил тянулись, пытаясь схватить проезжавшие мимо машины. Казалось, что джипы направляются прямехонько в замок Дракулы. Штефан не удивился бы, если бы в это мгновение возник и проехал прямо перед ними экипаж, запряженный шестеркой лошадей, выбивающих копытами искры из камней.

– Что с тобой?

Голос Ребекки донесся словно сквозь вату, и только тут до Штефана дошло, что еще немного – и он совсем бы утратил чувство реальности. Эта мысль должна была бы испугать его (он ведь был убежденным реалистом), однако он снова вспомнил слова Висслера о том, что эта местность порождала множество легенд и мифов. Пожалуй, это было верно даже в большей степени, чем он мог себе представить. Штефан через силу улыбнулся.

– Ничего. А почему ты спросила? Что-то не так?

– У тебя… такой испуганный вид!

По-видимому, его мысли были очевидны для окружающих больше, чем ему хотелось. Этого нельзя было допускать! Когда они предстанут перед Барковым, невозмутимое, как у игрока в покер, лицо может оказаться самой лучшей страховкой от всяких осложнений.

– Мне просто холодно, – пояснил он.

Подумав, что нападение в данном случае будет лучшей защитой, он сам стал задавать вопросы.

– А ты как себя чувствуешь? Жар еще есть?

– Почти нет, – соврала Ребекка.

Ее слова прозвучали не очень убедительно. Несмотря на почти полную темноту, Штефану было видно, что состояние Ребекки крайне серьезное. Ему достаточно было положить ладонь на ее лоб, чтобы убедиться в необоснованности ее оптимизма, тем не менее он не захотел этого делать. К тому же для этого ему пришлось бы снять перчатку, чего при такой холодине делать не хотелось.

Под пристальным взглядом Штефана Ребекка изобразила на лице виноватую улыбку и, пожав плечами, сказала:

– Просто немного болит голова – от волнения.

Висслер повернулся на сиденье и спросил:

– Дать вам таблетку от головной боли? У меня есть с собой.

– Не нужно, – ответила Ребекка. – Я же сказала, что у меня уже болит голова. Зачем мне принимать таблетку?

Висслер удивленно заморгал, не в силах понять логику сказанного Ребеккой. Затем он пожал плечами и отвернулся. Бекки вяло улыбнулась, хотя лучше бы она этого не делала. Бледная кожа, темные круги под глазами и сухие распухшие губы трансформировались в жуткую гримасу, и Штефану невольно пришла на ум ехидная мысль, что он не просто едет в замок Дракулы – одна из его жертв уже сидит рядом с ним.

– Долго еще ехать? – спросил он.

Висслер пожал плечами, но все-таки ответил:

– Не долго. Минут десять. Может, четверть часа.

Хотя Штефан и не был абсолютно уверен (в этом сюрреалистическом мире, состоящем из темноты и падающего снега, даже его память начала давать сбои), ему все же показалось, что четверть часа назад он задал Висслеру точно такой же вопрос и получил точно такой же ответ. Однако он не стал пререкаться. Разговоры были для него сейчас утомительными. Кроме того, когда он открывал рот, от холодного воздуха в горле возникало неприятное ощущение.

В течение очень долгого промежутка времени (как показалось Штефану, прошло гораздо больше времени, чем четверть часа) они ехали в тягостном молчании. Затем Ребекка вдруг резко выпрямилась.

– Что такое? – испуганно спросил Штефан.

Висслер обернулся и тоже посмотрел на Ребекку. У него был встревоженный вид.

– Там… что-то есть, – неуверенно сказала Ребекка.

Она, не мигая и широко открыв глаза, смотрела в темноту с левой стороны от машины.

Штефан на мгновение повернул туда голову, но не увидел ничего, кроме темноты, и снова посмотрел на жену.

– Да нет там ничего! – воскликнул он.

– Нет, есть! – запротестовала Ребекка. – Прислушайся! Там… плачет ребенок!

Штефан некоторое время напряженно прислушивался. Поначалу он не услышал ничего, кроме завывания ветра и негромкого шороха, к которым примешивались урчание моторов и шуршание колес по снегу и камням. Однако через несколько секунд ему показалось, что он слышит тонкий жалобный звук – такой тихий, что его должны были поглотить другие, более мощные шумы окружающей дикой природы. Но Штефан все же услышал этот звук, который затем, казалось, стал постепенно усиливаться. Он чем-то напоминал тонкий белый луч света, все настойчивее пробивающий себе путь через хаос более тусклых красок.

– Это ребенок! – взволнованно сказала Ребекка. – О Господи! Где-то там плачет ребенок! Мы должны немедленно остановиться!

– Это не ребенок! – заявил Висслер.

– Нет, ребенок! – настаивала Ребекка. – Вы только прислушайтесь! Это точно ребенок! Мы должны остановиться!

Она приподнялась и хотела коснуться плеча водителя, но Висслер схватил ее за руку и грубо толкнул на сиденье. Штефан начал было возмущаться, но австриец не обратил на него никакого внимания.

– Сидеть! – он почти крикнул. – Вы что, сумасшедшие? Эти твари только и ждут повода, чтобы наброситься на нас! Вам это до сих пор непонятно?

– Но ведь ребенок…

– Это не ребенок! – гневно оборвал ее Висслер.

Хотя Штефан был абсолютно уверен, что слышал жалобный плач младенца, он не решился спорить с Висслером.

– То, что вы слышали, – волчий вой, – сказал Висслер.

– Глупости! – возмутилась Ребекка, однако Висслер снова сделал движение рукой, заставившее ее замолчать. Это движение было таким, как будто он хотел ее ударить.

– Это самые что ни на есть настоящие волки, – продолжал он уже тише, но очень решительно. – Можете мне поверить. Я знаю эту местность и не раз слышал, как звучат волчьи голоса. Эти звери сейчас воют на луну – вот и все.

Ребекка молчала. Две-три секунды она в упор смотрела на Висслера, а затем повернулась к Штефану и взглянула на него с мольбой. В ее глазах появилось что-то такое, от чего сердце Штефана сжалось. Известно было Висслеру или нет, как звучат волчьи голоса, но они-то уж точно знали, как звучит голос плачущего ребенка. И Штефан, черт побери, должен был защитить Ребекку! Она ведь его супруга! Он собрал все свое мужество, заготовил в уме несколько веских аргументов и повернулся к Висслеру. Но то, что он прочел во взгляде австрийца, тут же отбило у него охоту даже заикаться о чем-то подобном.

– Это самые что ни на есть настоящие волки, – повторил Висслер.

А еще в его глазах можно было прочесть: «Если это даже и не волки, то мы все равно не остановимся».

«Наверное, он прав», – подумал Штефан. Висслер ведь действительно знал эти места намного лучше, чем они. И он знал, как звучат голоса волков. В принципе внизу вполне мог быть ребенок. Однако они уже знали, что спуск в долину был очень крутым, и им потребовалось бы альпинистское снаряжение, чтобы спуститься туда. А потому они просто не могли сейчас это сделать.

– Пожалуйста, успокойтесь, – обратился к ним Висслер более миролюбивым тоном.

Он бросил быстрый и очень нервный взгляд на мужчину, сидевшего за рулем, затем улыбнулся и повернулся к Бекки.

– Поверьте, я в этом разбираюсь, – сказал он. – Мне уже приходилось с подобным сталкиваться. Внизу нет людей. В эту долину уже сотни лет никто не заходит. Здесь нет дороги ни туда, ни обратно. Там, внизу, – только лес. И волки.

Ребекка по-прежнему молчала. Ее лицо словно окаменело. Штефан хотел что-то сказать, но так и не произнес ни звука.

Да и зачем? Что бы он сейчас ни сказал, было бы только хуже: давнишний рубец снова разошелся и открывшаяся под ним рана была такой же глубокой и кровоточащей, как и раньше.

Четыре года назад у них был ребенок. Он еще не родился, а представлял собой лишь зачаток жизни – семимесячный плод, дремлющий в утробе матери и ждущий, когда настанет время появиться на свет. Они оба очень сильно любили его – намного сильнее, чем им самим казалось. Бекки в те месяцы буквально расцвела – и душой, и телом. Она никогда не была такой веселой и жизнерадостной, как в то время. И такой красивой. Они оба никогда не были такими счастливыми, как тогда.

Но затем все закончилось – буквально в один миг. Пьяный водитель, чья реакция запоздала на долю секунды… То ли он был виноват, то ли другие люди… Судьба смилостивилась над Штефаном лишь в том, что он, слава Богу, уже не помнил всех подробностей того несчастья. Разлетевшееся вдребезги стекло, удивительно глухой, шелестящий звук сминаемого металла – совершенно не такой, как в приключенческих фильмах, – вот и все. Штефану было ясно, что он не хочет вспоминать об этом, а потому он старался не вспоминать. Ему, надо сказать, еще повезло: хотя шок после произошедшего был очень сильным, Штефан все же через некоторое время сумел прийти в себя и свыкнуться с утратой.

А Бекки – нет.

Обычный психологический механизм: когда после шока человек испытывает острую душевную боль, которая постепенно становится менее интенсивной, и в конце концов человек примиряется с неизбежным – этот механизм по отношению к Бекки не действовал. Она приняла удар с очевидным самообладанием: ни припадков истерики, ни рыданий, ни роптания на судьбу. Некоторое время ему даже казалось, что она, как и он, свыклась с утратой. Однако он так думал лишь до того, как узнал всю правду: она не просто потеряла еще не родившуюся дочь – она утратила способность рожать детей. Пьяный водитель отнял у них не одного ребенка. Этот водитель и сам погиб вследствие аварии, что Штефан воспринял как акт высшей справедливости. Правда, это не доставило Штефану радости, но зато и не вызвало у него ни малейшего сожаления. Но что-то умерло тогда и в душе Бекки. Впоследствии они уже ни разу не говорили об этом. Лишь однажды Штефан попытался затронуть эту тему, но потом уже – никогда. Тем не менее рана осталась и была глубокой и болезненной, и, наверное, она полностью уже не заживет. Время от времени в их жизни возникали ситуации – как сейчас, в джипе, – заставляющие Штефана в очередной раз убедиться, что эта рана так и не перестала кровоточить.

 

Дом находился на гребне горы и был похож на построенное из камня и древесины воронье гнездо. А еще это покрытое соломой здание в полтора этажа напоминало декорации к фильму Хаммера о неких событиях, происходивших в Трансильвании. Казалось, что в неосвещенном окне первого этажа маячит чья-то фигура в накидке, вглядываясь в ночных посетителей из помещения, из которого были унесены все зеркала. А еще казалось, что под этим домом находится заставленный гробами сводчатый подвал, обитатели которого должны успеть снова лечь в свои гробы до появления первого солнечного луча.

Выходя из машины вслед за Висслером и перед Ребеккой, Штефан улыбнулся. Как ни нелепы были подобные ассоциации, чем больше он думал о видениях, по пути сюда поразивших его воображение, тем легче ему сейчас было подавлять свою нервозность.

– Что тут такого смешного? – спросил Висслер.

– Ничего, – ответил Штефан. – Просто этот дом мне кажется… странным.

– Так Барков и в самом деле странный человек, – сказал Висслер. – Он любит театральные эффекты и живописные декорации.

Штефан нахмурил лоб, намереваясь высказаться по этому поводу, но все же решил промолчать. Ему этот дом вовсе не казался живописным – он скорее походил на дом для самоубийц. Его, должно быть, построили на гребне горы много-много лет назад, чтобы можно было наблюдать за долиной. Правда, сейчас, ночью, слева от дома не было ничего, кроме непроницаемой тьмы; днем же отсюда, несомненно, открывался прекрасный вид на Волчье Сердце. Однако с течением времени часть каменистого гребня разрушилась, и теперь примерно пятая часть дома нависала над образовавшейся впадиной. Возможно, глубина впадины составляла лишь несколько метров, но в темноте было видно множество соединенных друг с другом опорных балок и подпорок. Так или иначе, Штефану показалось, что входить в подобное строение просто опасно.

Висслер с шумом вздохнул, чтобы привлечь внимание Штефана и Ребекки. Что касается Штефана, занятого лишь размышлениями о ненадежной конструкции здания, ему это удалось, а вот Ребекка отреагировала не сразу. Хотя она смотрела в сторону Висслера, ее взгляд был направлен как бы в пустоту, в какую-то точку в пространстве. Она думала о чем-то своем, о чем мог догадаться разве что Штефан.

Висслер прокашлялся, и на этот раз Ребекка посмотрела прямо на него.

– Все в порядке? – спросил Висслер.

Бекки – с задержкой в одну секунду – кивнула.

– Да, конечно, – произнесла она, но было видно, что дело обстоит как раз наоборот.

Но если даже Висслер это и заметил, он не подал виду.

– Хорошо, – сказал он, явно нервничая. – Сейчас мы войдем в дом. Только мы трое. Говорить буду я, а вы не вмешивайтесь, понятно? Что бы ни происходило, не вмешивайтесь в разговор, пока я вам не скажу. И когда вы увидите Баркова, не забывайте, пожалуйста, ни на секунду, с кем имеете дело. Этот тип такой же чокнутый, как сортирная крыса, хотя здесь он кто-то вроде бога, по крайней мере для своих людей.

Штефан почему-то почувствовал раздражение. В словах Висслера было что-то… неправильное, однако Штефан не мог понять, что именно.

– Он согласился дать нам интервью, – напомнила Бекки.

– Это абсолютно ни о чем не говорит! – заявил Висслер. – Для Баркова человеческая жизнь не значит ровным счетом ничего. По его приказу были убиты сотни людей, и, вполне вероятно, десятки людей он убил собственноручно. Не забывайте об этом ни на секунду!

Он тяжело вздохнул, словно то, о чем он говорил, было для него тягостно, но настолько важно, что об этом нельзя было умолчать. Затем он резко повернулся и указал на дом.

Они пошли вслед за ним, но Штефан перед этим еще успел внимательно посмотреть по сторонам. Джипы находились лишь в нескольких метрах позади них. Сопровождающие их люди остались стоять у машин, покуривая и разговаривая. У них у всех были хриплые голоса. Некоторые из них смеялись, и все они без исключения старались делать вид, что не обращают внимания на тех, кого только что привезли. Конечно же, все было как раз наоборот. Штефан не сомневался, что буквально каждый вздох его, Ребекки и Висслера будет тут же замечен несколькими парами глаз.

Когда Висслер протянул руку к двери, ее вдруг открыл изнутри мужчина в белой маскировочной форме. Он не был вооружен. В отличие от прибывших на джипах парней у него не висел через плечо пресловутый автомат Калашникова. Его просторное белое одеяние распахнулось, и стало видно, что у него на поясе нет пистолета. Однако именно поэтому он, как ни странно, казался особенно опасным. Когда Штефан проходил мимо этого человека, он понял, в чем тут дело: оставшиеся снаружи парни, хотя и называли себя партизанами, на самом деле были просто сбившимися в кучу грабителями и убийцами. Этот же человек был профессиональным военным, солдатом и, возможно, являлся более опасным, чем все стоявшие снаружи дома люди, вместе взятые.

Висслер сказал военному несколько слов по-русски. Тот ответил на том же языке, закрыл дверь за Ребеккой и прошел в дом. Внутри дом оказался не очень просторным. Штефану тут же бросилась в глаза одна поразительная деталь: здесь было электрическое освещение. Под потолком висела лампочка, к которой тянулся электрический кабель толщиной в большой палец, а в соседней комнате урчал генератор.

Военный, сделав несколько шагов, остановился и, указав на низенькую дверь в конце коридора, тут же отступил в сторону. Висслер, не говоря ни слова, открыл эту дверь и вошел в находившуюся за ней комнату.

Шагая вслед за Висслером, Штефан почувствовал, что его сердце вдруг начало лихорадочно биться. Он был очень взволнован, потому что испытывал настоящий страх, и даже мысленно признался себе в этом. А еще он в который раз подумал о том, что им явно не следовало сюда приезжать. Бог ты мой! Он рисковал своей жизнью и жизнью Бекки – и все лишь ради того, чтобы поговорить с каким-то психопатом?!

Однако психопата на месте не оказалось. Комната была не особенно большой и почти пустой, если не считать простенького деревянного стола и полдюжины стульев ему под стать. В противоположной стене было три неожиданно больших окна. Сейчас они были забиты досками, но когда-то, по-видимому, из них открывалась прекрасная панорама.

Звук шагов вдруг стал глухим, что было странно для помещения, в котором они находились. Штефан обеспокоенно посмотрел вниз. Доски пола были большей частью новыми и казались массивными, но положены они были без особой тщательности. Сквозь щели, которые в некоторых местах были шириной в палец, ничего не было видно, внизу была темнота, почему-то напоминающая черный сироп. Из щелей тянуло жутким холодом, там то и дело мелькали отдельные снежинки. Пол был с виду таким прочным, что выдержал бы, наверное, и вес танка. Тем не менее у Штефана возникло ощущение, что он идет по тонкому льду, хрустевшему под его ногами.

– Любимая комната Баркова, – сказал Висслер, поймав взгляд Штефана.

Штефан, нахмурившись, посмотрел на него.

– Я думал, вы здесь еще никогда не были, – произнес он.

– Это еще не означает, что я о нем ничего не знаю, ведь так?

Висслер тут же показал жестом, что лучше сменить тему разговора, и отступил в сторону: за дверью раздались громкие шаги. Через несколько мгновений дверь распахнулась и вошел Барков в сопровождении военного в белом камуфляже.

Даже если бы этот человек был не в безупречно подогнанной офицерской форме, Штефан сразу бы догадался, кто перед ним. Барков так хорошо соответствовал стереотипу офицера Советской армии, что это соответствие казалось почти гротескным, – это был великан ростом где-то в сто девяносто сантиметров, причем такой массивной комплекции, что еще бы один или два фунта веса – и его можно было бы назвать толстяком. Лицо у него было круглое, с грубо прописанными чертами, а щеки были покрыты угрями и шрамами и походили на лунный ландшафт. У него были мохнатые брови и русые, зачесанные назад волосы, которые нужно было бы подстричь еще, наверное, месяц назад.

Барков подождал, когда его спутник закроет за собой дверь, и, сложив руки на груди, принял такую позу, что еще больше стал похож на типичного советского офицера. Затем он неторопливо обошел вокруг стола и, слегка наклонившись вперед, оперся о столешницу костяшками пальцев.

– Господин Висслер, господин и госпожа Мевес! – Барков говорил по-немецки с сильным русским акцентом, но его речь была вполне понятной. – Пожалуйста, садитесь.

Он не стал дожидаться, когда гости примут его предложение, и сам уселся на один из незатейливых стульев, сложив кисти рук на столе так, что они превратились в один большой кулак с десятью пальцами. Когда посетители нерешительно присели, он спросил:

– Могу я вам что-нибудь предложить? Попить чего-нибудь горячего? Или горячий суп?

И Висслер, и Штефан отрицательно покачали головами, только Ребекка спросила:

– А можно мне закурить?

Барков нахмурил лоб.

– Это очень вредная привычка, госпожа Мевес, если позволите мне сделать такое замечание. И весьма неподходящая для женщины. Впрочем, пожалуйста, курите.

Штефан ошеломленно смотрел, как Ребекка, не торопясь, стащила с руки перчатку и онемевшими пальцами достала из кармана своей куртки пачку сигарет и серебристую зажигалку. По крайней мере, этот предмет выглядел как зажигалка. Однако Штефан знал, что это за штучка на самом деле, и молил Бога, чтобы Барков ни о чем не догадался. Бекки, похоже, совсем потеряла рассудок. Штефан поспешно повернулся к человеку, сидевшему с другой стороны стола.

– Итак, вы – знаменитый майор Барков, – начал он, – тот самый…

– Тот самый убийца из Тузлы, – спокойно перебил его Барков. – Можете не стесняться. Я знаю, как меня называют.

– Господин майор, я…

– Господин и госпожа Мевес прибыли сюда вовсе не для того, чтобы оскорблять вас, майор Барков, – вмешался Висслер. Он говорил быстро и очень нервно, и глаза у него все время бегали. – И не для того, чтобы обсуждать всякие сплетни.

Барков слегка улыбнулся. Отвечая на реплику Висслера, он почему-то смотрел на Штефана, что вызвало у последнего крайнее раздражение.

– Я очень хорошо понимаю, ради чего эти господа находятся здесь, – сказал он. – На интервью с убийцей из Тузлы можно заработать целую кучу денег, не так ли?

Штефан промолчал. Ребекка наконец сумела открыть пачку сигарет и начала возиться закоченевшими от холода пальцами с «зажигалкой», однако так неловко, что она выскользнула и упала на пол. Ребекка тут же попыталась ее поднять, но Барков оказался проворнее. Когда он поднял серебристый предмет и протянул его Ребекке, душа Штефана буквально ушла в пятки. Свободной рукой Барков сделал жест стоявшему чуть поодаль солдату. Тот достал из кармана потертую бензиновую зажигалку, щелкнул ею и дал Ребекке прикурить. Она сделала затяжку и, не втягивая дым в легкие, выпустила его через нос. При этом свою «зажигалку» она по-прежнему держала в левой руке, стараясь не привлекать к ней внимания. Сердце Штефана бешено колотилось. А еще его прошиб пот. О Господи, он даже и не подозревал, что женился на Мата Хари!

– Впрочем, я ничего не имею против, – продолжил Барков прерванный разговор. – Каждый из нас должен осознавать, чем он занимается: я, чтобы заработать деньги, убиваю людей, а вы, чтобы заработать деньги, берете интервью у людей, которые убивают других людей. Есть ли разница?

Он улыбнулся, однако его взгляд при этом остался совершенно холодным. Штефану хватило ума ничего не ответить. Барков явно расставлял ему ловушку, но Штефану было пока неясно зачем.

– Ну так что?

– Думаю, есть одно различие, – наконец неохотно сказал Штефан.

Барков улыбнулся. Затем он пару секунд смотрел, как Ребекка курит, не втягивая дым в легкие, и Штефану показалось, что у него в глазах появилась слабая искорка недоверия. Поэтому Штефан поспешно добавил:

– Думаю, различие все-таки есть, майор. Однако вы согласились дать нам интервью явно не для того, чтобы говорить об этом.

Барков, по-прежнему не отрывая глаз от Ребекки, все же отреагировал:

– Конечно. Я просто хотел узнать, насколько вы честные.

– А вы когда-нибудь встречали честного журналиста? – спросила Ребекка.

Она нервно теребила свою «зажигалку». Штефан вдруг заметил, как побледнел Висслер, и невольно подумал, что и он сам, наверное, побледнел. На лице Баркова одновременно отразились и раздражение, и еле заметная неуверенность, и еще менее уловимая злоба. Несмотря на это, он лишь рассмеялся – то ли искренне, то ли изобразив веселье. Похоже, что реплика Ребекки позабавила его своей неожиданностью.

– В общем-то, нет, – признался он и посмотрел на Штефана. – У вас очень умная супруга. И очень отважная.

– Я знаю, – сказал Штефан.

Ребекка тут же вмешалась:

– Это вы могли бы сказать и непосредственно мне. Или в России принято комплименты, предназначенные женщинам, говорить их мужьям?

– А еще она самоуверенная, – невозмутимо продолжал Барков. – Пожалуй, даже слишком. Вам бы следовало как-нибудь с ней об этом поговорить.

Ребекка снова хотела что-то сказать, но Штефан бросил на нее такой выразительный взгляд, что она, пожав плечами, лишь затянулась сигаретой. При этом Бекки неосторожно втянула дым в легкие и тут же закашлялась.

– Чтобы приехать сюда, вам пришлось проделать долгий и, наверное, утомительный путь, – заметил Барков. – Поэтому нам не стоит больше впустую тратить время. Задавайте ваши вопросы.

– Задавать вопросы буду я, – заявила Ребекка.

Она все еще боролась с кашлем, и становилось очевидным: что-то тут не так. Во всяком случае, этого было достаточно, чтобы по-настоящему рассердить Баркова.

– Да, кстати, чуть не забыл, – холодно сказал он. – У вас наверняка есть фотоаппарат и магнитофон, не так ли? Где ваш фотоаппарат?

– Но, майор! – вмешался Висслер. – Вы же сами потребовали, чтобы не было ни фотоаппарата, ни магнитофона, – таковы были ваши условия.

– Это верно, – согласился Барков и сделал какой-то жест человеку, стоявшему у двери.

Штефан, с трудом подавивший в себе желание оглянуться, услышал, как этот человек вышел, закрыв за собой дверь.

– Майор Барков, – начала Ребекка, – мы вам крайне благодарны за то, что вы согласились дать нам интервью, однако возникает вопрос: почему вы это сделали?

– Почему? – Барков наклонил голову к плечу.

Ребекка нерешительно огляделась, затем потушила свою сигарету о край стола, засунула окурок в сигаретную пачку и положила свою «зажигалку» на стол.

– За прошедшие пять лет около сотни наших коллег пытались добраться до вас, – сказала она, – но никому из них это не удалось. А ведь некоторые из них были гораздо… более известными журналистами, чем мы.

– И теперь вы задаетесь вопросом, почему я выбрал именно вас, – произнес Барков и улыбнулся. – Предположим, потому, что я вам доверяю. А может, вы мне просто понравились.

– Но ведь вы раньше не были с нами знакомы.

Барков снова улыбнулся. Бросив взгляд на Висслера, он сказал:

– Это еще не означает, что я о вас ничего не знаю, ведь так?

Штефан не удержался и, повернувшись к Висслеру, посмотрел на него. Лицо австрийца оставалось невозмутимым, хотя он не мог не заметить, что Барков повторил его собственные слова – слово в слово. По всей видимости, электрическое освещение было не единственным техническим достижением цивилизации, пробившим себе путь в это захолустье.

– Боюсь, что ваша реплика – не ответ на мой вопрос, – не унималась Ребекка.

Штефан ошеломленно посмотрел на нее. Это еще что такое? Она что, забыла все, чему ее учили в школе журналистов и чему она сама научилась за более чем десять лет работы?

– А может, я действительно вам доверяю? – Барков говорил довольно спокойно. – Я не имею в виду конкретно вас. Вы были правы: я действительно совершенно с вами незнаком. Ни с вами, ни с вашим супругом. Ваш приезд сюда свидетельствует, возможно, о вашем мужестве. А может, он свидетельствует лишь о вашей глупости. То, что я выбрал именно вас, а не ваших знаменитых коллег, объясняется двумя причинами. Во-первых, то, что я вам расскажу, сделает вас знаменитыми. Может быть, вы даже – как это сказать по-немецки? – урвете изрядный куш. Хотя, возможно, вас ждут одни лишь неприятности.

Штефан бросил на Ребекку изумленный взгляд, однако она не обратила на него никакого внимания. И ее жар, и ее нервозность словно улетучились, и сейчас она была здоровым человеком на все сто и репортером – на все двести. Когда-то давно она всегда была такой, но в последние годы Штефан лишь изредка видел ее в таком – полностью боеспособном – состоянии.

– Кроме того, мне нужны такие люди, как вы, – продолжал Барков. – Материалы, которые я вам передам, станут сенсацией. Вполне возможно, что на вас будут оказывать давление. Вам будут угрожать. – Увидев, что Ребекка намеревается что-то сказать, он остановил ее жестом. – Избавьте меня от всех этих разглагольствований по поводу пресловутой свободы слова в западной прессе. На Западе этой свободы немногим больше, чем на Востоке, даже если вы и не хотите этого признавать. Вашим знаменитым коллегам есть что терять, а потому они вряд ли пойдут на такой большой риск. Возможно, и вы тоже.

– А какая вторая причина? – спросил Штефан.

В этот момент открылась дверь и в комнату вошел военный. Он положил на стол перед Барковым потертую коричневую папку. Майор подождал, пока военный снова займет свое место у двери, и затем ответил:

– Время.

– Время?

– Мне пришлось быстро принимать решение, – сказал Барков. – Выбор из-за недостатка времени был невелик. Не обижайтесь на мои слова.

Он пододвинул левой рукой лежавшую на столе папку к середине стола, но, увидев, что Штефан потянулся к ней, тут же положил на нее руку.

– Что это? – спросила Ребекка.

– Доказательства, – ответил Барков. – Фотографии, магнитофонные записи, копии официальных бумаг – в общем, все, что нужно для осуществления того, о чем я вам сказал. Возможность урвать изрядный куш. Или ваш смертный приговор.

Штефан смотрел на папку как зачарованный. У него не было ни малейшего представления, что могло находиться в этой папке. Он никак не мог поверить в то, что все происходящее – правда. Для него было очевидным и не вызывало никаких сомнений лишь одно – это явно отличалось от того, с чем они предполагали здесь столкнуться. Барков согласился дать это интервью вовсе не из-за собственного тщеславия или приступа мании величия – он позволил им явиться сюда потому, что они могли кое-что сделать для него. Осознание этого факта невольно заставило Штефана переосмыслить ситуацию. Многое становилось понятным.

– Скажите мне, госпожа Мевес, – продолжил Барков, повернувшись к Ребекке, – кем вы меня считаете – преступником, наемником или просто сумасшедшим?

Ребекка, почувствовав себя неуютно, заерзала на стуле, протянула руку к сигаретной пачке, но, так и не коснувшись ее, убрала руку.

– Ну, в общем-то…

– Правда заключается в том, – спокойно продолжил Барков, – что я – и в самом деле наемник. А по вашим законам – еще, конечно же, и преступник. А еще я, вероятно, и сумасшедший, потому что продолжаю во что-то верить даже в наше время.

– И во что же вы верите? – спросила Ребекка.

Барков ответил не сразу. Он откинулся на спинку стула, насколько это было возможно, однако все еще держал свою руку на папке.

– Не думаю, что вы сможете это понять, – сказал он. – Мы с вами принадлежим к разным мирам, госпожа Мевес.

– Не такие уж они и разные, – начала было Ребекка, но Барков тут же решительно покачал головой.

– Я говорю не о Востоке и Западе, – резко прервал он. – Я, девочка моя, солдат. Неплохой солдат. Я происхожу из семьи военнослужащих. В нашем роду все были военными: отец, мать, другие мои родственники, моя любимая женщина… – Он улыбнулся, но это длилось не более чем долю секунды. – Вы сейчас наверняка думаете, что мои слова звучат напыщенно. Романтика жизни у костра, нелепые мужские фантазии… Исходя из вашего мировоззрения, вы, возможно, и правы. Но это – все, что было дано нам в жизни.

– Нам?

Барков движением головы указал на человека, стоявшего у двери.

– Мне и моим людям. Мы служили в Советской армии, но были при этом не просто военнослужащими. Мы, все до единого, твердо верили в то, чему служили. Любой из нас отдал бы жизнь за свою Родину, за то, во что мы верили.

– А теперь все не так?

– Сами идеи еще существуют. А вот страна… – Он пожал плечами. – Советского Союза больше нет. А то, что пришло ему на смену…

Барков замолчал.

– Именно поэтому вы дезертировали? – спросила Ребекка.

Прямота ее вопроса испугала Штефана. Но Барков лишь улыбнулся.

– А я вовсе не дезертировал, – сказал он.

– Не дезертировали? – Ребекка недоуменно вскинула голову. – Однако официальная версия – именно такая.

– Да, именно такая, – подтвердил Барков. – Но это – официальная версия.

– Что это значит? – спросил Штефан.

Барков пренебрежительно фыркнул:

– Неужели мне нужно разъяснять это вам? Вы ведь наверняка видели в сто раз больше, чем я, американских фильмов про спецагентов: «Если с вами что-то случится или вас схватят, нам придется отрицать, что вы имели к нам какое-то отношение».

Несколько секунд стояла полная тишина. Даже ветер, казалось, на мгновение перестал завывать. У Штефана вдруг появилось ощущение нереальности происходящего. Висслер побледнел, а Ребекка широко открытыми от изумления глазами смотрела на Баркова.

– Вы… хотите сказать, что все еще работаете на русских? – пролепетала она.

– Я хочу сказать, что я – не дезертир, – ответил Барков.

Он не только уклонился от прямого ответа на заданный вопрос – его слова можно было истолковать как угодно.

– А почему? – спросил Штефан. – Я имею в виду, зачем вам это нужно? Российское правительство официально от вас отмежевалось. Вас с позором уволили из Советской армии. Вас и ваших людей считают военными преступниками.

– За мою голову даже установили награду, – невозмутимо заявил Барков. – Конечно же, неофициально, но при этом не в такой степени неофициально, чтобы не могла просочиться информация о том, кто именно пообещал эту награду.

– Но… почему? – озадаченно спросил Штефан.

Барков впился в него взглядом. Тут в разговор вмешался Висслер, он говорил так тихо, что едва можно было разобрать слова.

– Потому что всегда есть проблемы, которые невозможно уладить официальным путем, ведь так? И есть люди, занимающиеся делами, о которые большие начальники просто не хотят марать руки.

– В это… трудно поверить, – нерешительно сказал Ребекка.

Барков пристально посмотрел на нее:

– У вас, на Западе, тоже есть такие люди.

– Возможно, – согласилась Ребекка. – Но их немного. Несколько фанатиков, достаточно чокнутых для того, чтобы пожертвовать собой ради каких-то нелепых идей, но…

– Бекки! – резко прервал ее Штефан.

– Вы ошибаетесь, моя милая, – Барков открыл замочек папки и засунул в нее руку, растопырив пальцы. – Я могу подтвердить все свои слова. Все, что для этого нужно, находится здесь, в этой папке. Кроме того, вы ошибаетесь еще кое в чем. У ваших больших друзей, американцев, тоже есть подразделения, аналогичные моему. И в них тоже есть люди, готовые пожертвовать собой во имя того, во что они верят.

– Я вовсе не хотела вас обидеть, – сказала Ребекка, – но…

– А вы меня и не обидели, – перебил ее Барков. – Такие подразделения существуют – могу поклясться, что это так. Я сталкивался не с одним из них.

– Тем не менее, – возразила Ребекка, – эти люди не настолько чокнутые, чтобы заявлять, что они – дезертиры. Они оказались бы тогда вне закона, причем в любой части мира.

– Да, – произнес Барков по-русски.

Это было первое русское слово, произнесенное им в ходе разговора, и Штефан с легким удивлением заметил, что голос Баркова при этом – пусть даже он произнес лишь одно короткое слово – звучал совершенно иначе. Когда Барков снова начал говорить по-немецки – это показалось даже немного забавным.

– Любой американский почтальон может выстрелить мне в спину, причем у него будут для этого основания. Впрочем, риск не так уж велик, как вы, вероятно, думаете. Я вполне могу выживать и в таких условиях.

– Итак, вы заявляете, что все происходило с ведома вашего правительства? – Ребекка, похоже, была потрясена. – Взрывы бомб на Тузле, массовое убийство жителей тех двух деревень, а еще…

– Я говорил не о своем правительстве, – перебил ее Барков. – Я говорил, что не являюсь дезертиром и что действовал по заданию официальных органов. А это не одно и то же. Мир сильно изменился, моя милая. Прежние враги вдруг стали союзниками, и для обеих сторон иногда выгодно иметь кого-то, кто выполнит грязную работу.

Ребекка изумленно уставилась на Баркова.

– Это просто невероятно! – воскликнула она.

– А я и не рассчитывал, что вы мне сразу поверите, – сказал Барков. – Именно по этой причине я…

Дверь в комнату распахнулась, и появился еще один военный в белой маскировочной форме. Он быстро обошел стол, наклонился к Баркову и что-то прошептал ему на ухо. Майор выслушал молча, с невозмутимым лицом. Затем он кивнул и сделал легкое движение рукой. Военный тут же отступил назад, к забитым досками окнам. В отличие от Баркова и человека, стоявшего у двери, он был вооружен: у него на плече висел короткоствольный автомат, на который он – явно не случайно – тут же положил руки. Очевидно, произошло что-то непредвиденное. И это что-то не сулило ничего хорошего.

– Что-то… случилось? – неуверенно спросил Штефан.

Барков посмотрел на него так, что от этого взгляда оживший ледяной гигант из скандинавской мифологии тут же снова превратился бы в глыбу льда.

– Да, – сказал Барков. – Кое-что и в самом деле случилось.

Он шумно отодвинулся вместе со стулом от стола, медленно засунул руку во внутренний карман своей форменной куртки и так же медленно вытащил оттуда шестизарядный револьвер. Затем он направил ствол револьвера прямехонько Штефану в лоб.

– Что… – Штефан поперхнулся.

– У кого из вас? – спросил Барков.

– Что? – переспросил Штефан. – О чем вы говорите? Вы что, с ума сошли?

– Радиопередатчик, – пояснил Барков. Он описал пистолетом дугу и направил его ствол на Бекки. – Или что-то в этом роде.

Теперь пистолет был направлен на Висслера.

– Вы точно с ума сошли! – пролепетал Штефан. – Никто из нас не приносил никакого передатчика!

– Вы меня разочаровываете, – сказал Барков. Он взвел курок пистолета и снова направил его на Штефана. – Запад – не единственная часть мира, где изобрели велосипед и используют электронные устройства. Меня уже давно не было бы в живых, если бы я не умел себя защищать.

– Ваша детекторная аппаратура ошиблась, – предположил Висслер. Его голос дрожал, а лицо было очень бледным. – Мы не приносили никакого передатчика. Зачем бы мы стали это делать? Мы ведь не самоубийцы.

Барков помолчал секунду-другую.

– Похоже на слова благоразумного человека, – наконец произнес он. – Проблема лишь в том, что я вам не верю. Один из вас – обманщик, а я очень не люблю, когда меня обманывают. Я мог бы сейчас приказать раздеть вас прямо у меня на глазах и обыскать. Так мы смогли бы узнать правду, верно? – Он сделал театральную паузу, пристально всматриваясь в каждого из троих. На Ребекке его взгляд задержался явно дольше, чем на Штефане или Висслере. – Но я предпочитаю решить этот вопрос несколько иначе: я просто пристрелю вас – одного за другим. Возможно, все вы меня обманывали, и тогда пеняйте на себя. Но может быть, меня обманывал только один из вас. Тогда у него все еще есть шанс спасти остальных.

Он поднял пистолет, поводил им влево-вправо и в конце концов прицелился Висслеру в лоб:

– Ну?

– Остановитесь! – вскрикнула Ребекка.

Штефан в ужасе повернулся, сидя на стуле, в ее сторону, заметив при этом, что стоявший позади Ребекки военный направил на него свой автомат.

Даже Барков на секунду растерялся. Он уставился на Ребекку, все еще целясь в Висслера:

– Вы?

– Но… но это совсем не то, о чем вы подумали, – нервно сказала Ребекка. – Это не передатчик. Вот.

Она толкнула лежавшее на столе записывающее устройство в сторону Баркова. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на Ребекку, а затем медленно опустил пистолет, положил его перед собой на стол и взял кончиками пальцев «зажигалку».

– Надавите на крышечку, – произнесла Ребекка. – Слева. На пару секунд, а затем отпустите.

Барков снова недоверчиво посмотрел на Ребекку. Возможно, он мысленно спрашивал себя, не взорвется ли эта мнимая зажигалка и не оторвет ли ему руку или не случится ли еще что-нибудь похуже, если он послушается Ребекку. Наконец он мрачно кивнул и с силой надавил большим пальцем так, как подсказала Ребекка. Две последующие секунды стояла полная тишина, а затем из «зажигалки» раздался его голос – тихий и слегка искаженный, но вполне различимый: «…говорил, что не являюсь дезертиром и что действовал по заданию официальных органов. А это не одно и то же».

Глаза Баркова расширились от удивления:

– Кассетный магнитофон?

– Кассеты там нет, – Ребекка покачала головой и через силу улыбнулась. – Уж лучше бы я действительно взяла именно кассетный магнитофон. Его бы ваши приборчики точно не обнаружили. А это – электронное записывающее устройство – диктофон.

Барков кивнул. Он выглядел в равной степени и разочарованным, и пораженным.

– Удивительно! – воскликнул он. – Американские высокие технологии?

– Английские, – поправила его Ребекка. – И боюсь, уж слишком высокие. Я сама себя перехитрила.

– Похоже, что так, – согласился Барков.

Положив диктофон перед собой на стол, он секунд десять молча смотрел на него, а затем сказал, не поднимая глаз на Бекки:

– Мы ведь договорились, что не будет магнитофона.

– Я знаю, – ответила Ребекка. – А что бы я стала делать с интервью без подтверждающего материала? С таким же успехом я могла бы это интервью сочинить. – Она указала на папку. – Я ведь тогда еще не знала об этом.

Барков наконец поднял глаза.

– Я могу повторить лишь то, что уже говорил, моя милая, – вздохнул он. – Вы либо необычайно отважная, либо необычайно глупая женщина. Какое из этих двух качеств соответствует действительности?

– Возможно, между ними не такая уж и большая разница, – сказала Ребекка. – Что вы сейчас сделаете? Пристрелите меня?

Барков так посмотрел на свой револьвер, как будто стал серьезно размышлять над этим вариантом. Мысли у Штефана лихорадочно метались. Если Барков возьмет свой револьвер, Штефан должен будет что-то предпринять. Он еще не знал, что именно. Возможно, нужно будет резко перевернуть стол, чтобы хотя бы на время нейтрализовать Баркова и загородить стоявшему позади него военному зону обстрела. Но сзади стоял еще один военный. Он хотя и не был вооружен, но наверняка сумел бы прикончить их всех голыми руками, причем менее чем за пять секунд. Но он, Штефан, все-таки должен что-то предпринять. Хотя бы что-нибудь!

Однако Барков не стал брать свое оружие. Его следующий поступок был абсолютно неожиданным для Штефана: он вдруг рассмеялся и толкнул диктофон в сторону Ребекки. Штефан поймал себя на мысли, что еще никогда не видел на лице своей жены такое растерянное выражение, какое появилось в этот момент.

– Включите его, – сказал Барков.

– Что?! – изумленно спросила Ребекка.

– Включите его, – повторил Барков. – Ничего такого в этом нет. К тому же вы правы: кто-то когда-нибудь слышал о честном журналисте? Заберите эту штучку.

Ребекка нерешительно взяла диктофон и, посмотрев в течение нескольких секунд на Баркова с недоверием и изумлением, затем все же включила устройство.

– Вы… вы совсем выжили из ума! – пробормотал Висслер. – О Господи! Он ведь… он ведь мог нас всех убить! Вы хоть соображаете, что вы сделали? Мы же однозначно договорились, что…

– Замолчите, – оборвал его Барков. При этом он даже не взглянул на Висслера. – Пожалуйста, простите меня за невежливость. Я, наверное, иногда бываю чрезмерно настороженным. Это неизбежно происходит с теми, кто оказывается вне закона. Хотя, пожалуй, именно поэтому я до сих пор еще жив.

Он повернул голову и сказал несколько слов по-русски военному, стоявшему у окна. Тот тут же вышел из комнаты, а Барков продолжил разговор еще до того, как солдат закрыл за собой дверь:

– В этой папке вы найдете подтверждение всему тому, что я вам сказал. И еще кое-что.

– А почему вы делаете это именно сейчас? – спросила Ребекка. Она на удивление быстро пришла в себя. – Предположим, в этой папке действительно находятся документы, подтверждающие ваше заявление… Но зачем вы все это нам сообщаете? Вы разве уже не верите в то, ради чего вы и ваши люди столько вынесли?

Барков улыбнулся, однако это была мучительная и очень горькая улыбка, как будто Ребекка, сама того не ведая, сказала что-то такое, что больно задело этого человека.

– Я сейчас еще больше верю в то, что есть идеи, за которые стоит отдать свою жизнь, – тихо произнес он. – Идеалы. Мечты. Принципы… Но я не глупец, и тем более не слепой. Я верю во все это, а вот те люди, на которых я работаю, уже явно не верят.

– Означает ли это, что вы хотите… соскочить? – нерешительно проговорила Ребекка.

– Соскочить? Это так теперь называется? Интересно!

Барков пару секунд молчал, словно размышляя над точным значением этого слова. Затем он покачал головой:

– Нет, это не так. Я вовсе не собираюсь «соскочить». Я просто хочу остаться в живых. И мои люди – тоже. Материалы в этой папке – своего рода страховка для нас. Видите ли, милая моя, изменилось не только время – изменились и люди, которым я раньше доверял.

– Вы имеете в виду, что вас хотят укокошить? – Штефан выразил суть дела одной фразой.

– Укокошить? – Барков усмехнулся. – Вы выражаетесь так вычурно… Странно. Раньше я этого не замечал. Но вы правы. Я… стал неудобен кое-кому. Потому что я слишком много знаю и мог бы рассказать слишком многое про слишком многих людей, отчего могло бы подняться слишком много пыли, – так, кажется, у вас принято говорить? За последний месяц мои люди перехватили нескольких наемных убийц, направленных сюда, чтобы меня прикончить. За ними последуют другие. Мы перехватим и их, но явятся следующие. И рано или поздно кому-нибудь из них удастся выполнить свою задачу. – Он пожал плечами. – Если верить статистике.

– Я понимаю, – сказала Ребекка. – Вы надеетесь, что останетесь в живых, если мы предадим эти материалы огласке.

– Нет, – возразил Барков. – Я не идиот и понимаю, что они все равно меня убьют.

– Они?

– КГБ, ЦРУ, мусульмане… – Барков вскинул руки. – У меня слишком много врагов. Даже если вам удастся опубликовать эти материалы, меня все равно не оставят в живых. Я, конечно, просто так не сдамся, но рано или поздно они до меня все же доберутся. Так что дело не во мне.

– А в ком или в чем? – спросил Висслер. – В мести?

– Мне больше нравится другое слово, – пояснил Барков. – Справедливость. Возможно, оно из моих уст звучит странновато, но мне представляется просто невыносимым осознавать, что виновным во всем останусь я один. Со мной мой сын и еще пятьдесят шесть человек. Я спасу их жизни. – Он шумно вздохнул и пододвинул папку к противоположному краю стола. – Вот что получается: с одной стороны – очень большие деньги, которые вы можете получить за эти материалы, с другой стороны – жизнь моих людей и осознание того, что те, кто меня предал, получат по заслугам. Вы принимаете это предложение?

Ребекка задумчиво смотрела на папку, а Штефан сидел с таким ошарашенным видом, как будто его с размаху треснули по голове. Никто не шевелился. Затем, через несколько секунд, Висслер наклонился вперед и протянул руку к папке. Во всяком случае, так вначале показалось присутствующим.

Однако он так и не коснулся папки, а схватил пистолет Баркова и выстрелил.

Его движение было хотя и не молниеносным, но хорошо отработанным, и Штефан не успел сообразить, что происходит, пока не было уже слишком поздно. Не успел своевременно отреагировать и Барков. Висслер не стал тратить время на то, чтобы поднять пистолет и как следует прицелиться в Баркова, нет, он всего лишь быстро повернул лежавший на столе пистолет в нужном направлении и нажал средним пальцем на спусковой крючок. Выстрел был не смертельным, но в правом плече Баркова появилось зияющее отверстие, и он, несмотря на свои габариты, тут же свалился вместе со стулом на пол. В ту же секунду, а может даже на миг раньше, чем был свален выстрелом Барков, Висслер резко отпрянул назад и своим тяжелым армейским сапогом ударил стоявшего у двери военного в живот, отшвырнув его тем самым к стене. Военный удержался на ногах, но на мгновение растерялся от неожиданности, а это было все, что требовалось Висслеру.

Резко повернувшись на одной ноге, Висслер перекатился через стол, схватив при этом все еще лежавший на столе пистолет, и выстрелил до того, как сам оказался с другой стороны стола. Пуля попала военному в горло и убила его на месте. Упав на пол с другой стороны стола, Висслер молниеносно поднялся и в упор всадил две пули Баркову в голову.

Между первым и четвертым выстрелами прошло не более двух секунд.

Штефан сидел, застыв как статуя. Все произошло слишком быстро, чтобы он мог как-то отреагировать, да и, пожалуй, слишком быстро даже для того, чтобы он мог понять, что, собственно, происходит. Он растерянно уставился на Висслера, стоявшего сейчас с другой стороны стола.

– Но… – пролепетал Штефан. – Но что… что вы…

Висслер обеими руками поднял пистолет, прицелился и дважды быстро нажал на спусковой крючок: одна пуля предназначалась, очевидно, Штефану, другая – Бекки.

Однако смертельного удара пули, уже ожидаемого Штефаном, так и не последовало. Вместо этого позади него раздался странный звук, как будто кто-то охнул, а затем – глухой грохот. Обернувшись, Штефан увидел военного, по-видимому только что заскочившего в комнату. На его белой зимней куртке расползались два красных пятна, а на лице застыло выражение полной растерянности. Военный медленно опускался на колени. Грохот, который услышал Штефан, был вызван падением на пол автомата.

Висслер еще раз перескочил через стол, ударом сбил умирающего военного с ног и поднял его автомат. Пистолет Баркова он небрежно отбросил в сторону.

– Что… что вы делаете? – пролепетал Штефан.

Он по-прежнему сидел словно парализованный, воспринимая происходящее как кошмар, который с каждой секундой становился все невероятнее.

– Я пытаюсь спасти наши жизни, придурок! – рявкнул Висслер. – Уйдите от двери! Оба!

Штефану наконец удалось выйти из оцепенения. Он вскочил, схватил Ребекку и без особых церемоний потащил ее в дальнюю часть комнаты, едва не споткнувшись при этом о труп Баркова. Штефану не хотелось смотреть на него, однако он не удержался – и тут же пожалел об этом, увидев, во что превратили пули лицо Баркова.

Висслер тем временем оттащил убитого военного от двери и закрыл ее. Затем он схватил стул, подпер им дверную ручку и, чтобы лучше закрепить его, так ударил по стулу ногой, что тот едва не развалился на части.

Штефан лихорадочно соображал. Сколько времени прошло с момента первого выстрела – секунд пять или шесть? Не больше. Но с другой стороны двери уже были слышны громкие крики и топот ног, раздававшиеся все ближе.

– Вы… чертов идиот! – вскричал Штефан. – Что вы натворили? И зачем? Вы хоть соображаете, что вы наделали? Они нас всех убьют!

Висслер, отступив от двери, схватил папку с документами и засунул ее себе за пазуху.

– Ну это мы еще посмотрим! – воскликнул он. – Ну-ка, в сторону!

Штефан и Ребекка, все еще находившиеся в легком оцепенении, повиновались. Висслер подошел к среднему из трех окон и несколькими сильными ударами прикладом автомата вышиб доски, которыми было заколочено окно, наклонился вперед и выглянул наружу. Затем он, как показалось Штефану, выругался.

Раздался сильный удар в дверь, и затем послышались пронзительные, почти истерические крики на русском языке. Висслер что-то крикнул в ответ – тоже на русском. Крики за дверью переросли в гневный рев.

– Что вы им сказали? – спросил Штефан.

– Что пристрелю их майора, если они попытаются сломать дверь, – ответил Висслер.

Он ходил по комнате и смотрел по сторонам, все больше нервничая. Штефану не составило труда догадаться, что он ищет.

Быстро подойдя к разбитому Висслером окну, Штефан выглянул наружу: там не было ничего, кроме зияющей – черной и бездонной – пропасти.

Снова раздались удары в дверь, и опять снаружи что-то прокричали. На этот раз Висслер ничего не ответил. Через секунду прозвучал одиночный выстрел. Пуля стукнулась в дверь, но так и не смогла пробить доску толщиной в руку.

– Вы просто использовали нас, – неожиданно сказала Ребекка. – Вы служите тем, кого боялся Барков, не так ли? Вы… вы – гнусный негодяй! Вы использовали нас, чтобы добраться до Баркова!

– Каждый выполняет свой долг, – заявил Висслер.

Он опустил взгляд, скользнул им по полу и затем несколько раз постучал каблуком в различных местах комнаты. Кое-где отзвук был глухой, словно под полом была пустота.

– Долг?! – ахнула Ребекка. – И это вы называете своим долгом?! – Она вдруг бросилась на Висслера и стала бить его кулаками. – Гнусный убийца!

Висслер, никак не отреагировав на первые два удара, не дал ей ударить еще раз, молниеносно схватив запястья Ребекки и так сжав их, что ей стало больно. Штефан гневно втянул воздух сквозь зубы и сделал шаг к Висслеру, однако одного короткого взгляда австрийца вполне хватило для того, чтобы остановить Штефана.

– Отпустите меня! – закричала Ребекка. – Не прикасайтесь ко мне, убийца!

Висслер уже хотел что-то ответить, но в этот момент раздались выстрелы и стало слышно, как пули тарабанят по двери, словно град. Висслер грубо оттолкнул Ребекку, и она отлетела назад, упав на руки Штефану, успевшему подхватить ее.

– Держите ее покрепче, – сказал Висслер, – а то мне придется ее утихомирить.

– Убийца! – не унималась Ребекка.

Она хотела снова броситься на Висслера, но Штефан, понимая, что австриец не шутит, крепко схватил ее и оттащил подальше от Висслера.

Австриец еще несколько раз постучал каблуком сапога по полу, а затем опустил ствол автомата и нажал на спусковой крючок.

Грохот от раздавшихся в этом маленьком помещении выстрелов был просто ужасен. Ребекка судорожно прижала ладони к ушам и что-то прокричала, но Штефан лишь увидел, как шевелятся ее губы – крик Ребекки потонул в шуме выстрелов.

Висслер всадил в пол весь магазин. Пыль и щепки разлетались рядом с его ногами, словно происходило извержение крохотного вулкана, а воздух тут же наполнился острым запахом порохового дыма и обгоревшей древесины, отчего стало трудно дышать. Висслеру с трудом удавалось удерживать пляшущий в его руках автомат, однако он отпустил спусковой крючок только тогда, когда в магазине не осталось ни единого патрона.

– Помогите мне! – это прозвучало как приказ.

Штефан потряс головой, но в его ушах по-прежнему стоял глухой гул. Он бросил взгляд на дверь. Выстрелов снаружи не было слышно, но, похоже, только потому, что Штефан на время оглох от прогремевшей автоматной очереди. Между досками двери то и дело взвивались маленькие фонтанчики древесной пыли, иногда перемешанной с мелкими щепками. Дверь, пожалуй, такого натиска долго не выдержит.

– Черт возьми, Штефан, помогите мне!

Штефан прислушался к крикам Висслера, однако слова австрийца показались ему лишь еле слышным шепотом. Тем не менее он тут же бросился к Висслеру и опустился рядом с ним на корточки. Своей автоматной очередью австриец разнес в щепки овальный участок пола где-то в метр длиной. Теперь он обеими руками вырывал куски расщепленных досок, которые действительно были такими же крепкими, какими казались. Лишь объединенными усилиями Висслеру и Штефану удалось проделать отверстие, в которое мог пролезть человек. Внизу были видны подпорки, соединенные поперечными креплениями. Только теперь Штефану стало ясно, что задумал австриец.

– Вы сошли с ума! – ахнула Ребекка. – Я туда не полезу!

– Тогда оставайтесь здесь, – предложил Висслер. Он вырвал еще одну доску и отшвырнул ее в сторону. – Мне все равно. Те ребята, что ломятся снаружи, вас непременно убьют. Но наверное, не сразу. Сколько, по словам Баркова, у него людей? Пятьдесят шесть?

Ребекка еще больше побледнела и нервно посмотрела на дверь. Штефан еле сдержался, чтобы тоже не посмотреть туда. Впрочем, в этом уже не было необходимости. К нему постепенно возвращался слух, и он уже различал непрерывный треск, словно подпрыгивали на горячей сковородке кукурузные зерна.

Висслер перекинул через плечо автомат, оперся обеими руками о края проделанного отверстия и необычайно ловким и сильным движением соскользнул вниз. Штефан в очередной раз убедился в том, что он сильно недооценивал этого человека. Висслер вовсе не был той безобидной серой мышкой, какой он показался при их первой встрече. Все его движения, произносимые им слова и даже бросаемые им взгляды свидетельствовали о его огромной силе и еще большей ловкости.

– Давай! – сказал Штефан, повернувшись к Ребекке.

Она покачала головой.

– Я… не смогу.

Ребекка дрожала всем телом, а ее глаза даже потемнели от страха и стали такими большими, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит.

Штефан бросил взгляд на дверь. Она каким-то чудом выдерживала ураганный огонь, но это могло продолжаться еще несколько секунд, не больше. Люди снаружи, по-видимому, пока не решались применить какое-нибудь более мощное орудие: они не знали, убит их командир или все еще жив. Но так или иначе, еще десяток секунд – и дверь должна была развалиться.

– Быстро! – рявкнул Штефан. – Он прав: они нас убьют!

Штефан уже было подумал, что вряд ли сможет заставить Ребекку лезть вниз, но она все же сумела преодолеть страх. По-прежнему дрожа, Ребекка села на корточки, а затем опустила ногу в отверстие. Находившийся внизу Висслер протянул руку, чтобы помочь ей. Ребекка не отказалась от его помощи и так надавила ему на руку своей ногой, что Висслер еле устоял. Чертыхнувшись, он, отпустив Ребекку, полез вниз еще быстрее. Когда он добрался до склона под домом, сверху его уже еле было видно.

Штефан полез в отверстие вслед за Ребеккой, стараясь держаться к ней так близко, насколько это было возможно. Его ноги ощутили сильные удары ветра, и Штефан чуть не сорвался и был вынужден потратить пару столь драгоценных секунд на то, чтобы получше ухватиться за подпорки. А еще было так холодно, что казалось, будто он погружается в ледяную воду.

Дверь с треском развалилась за полсекунды до того, как Штефан полностью исчез в отверстии, и полдесятка людей в белой маскировочной форме дружно ввалились в комнату. Штефан полез еще быстрее, стараясь уйти влево. Над ним раздавались тяжелые шаги и перекрикивающие друг друга голоса. Как ни странно, продолжали звучать одиночные выстрелы. Штефан в отчаянии попытался не думать о том, что может произойти в ближайшие несколько секунд, а просто лез по подпоркам вниз с еще большей энергией.

До земли было не так уж далеко – метра три, максимум четыре. Опорные балки и подпорки образовывали своего рода лестницу. Тем не менее Штефан так и не успел вовремя добраться до земли. Ему оставалось совсем немного, возможно последний метр, когда сверху до него донеслась чья-то громогласная команда. Он ничего не понял, да и человек, прокричавший ее, не дал ему времени, чтобы как-то отреагировать. Раздалась очередь из автоматического оружия, и буквально в нескольких сантиметрах от лица Штефана от балки отлетела щепка в палец толщиной. Было просто удивительно, как это ни одна из пуль не попала в Штефана.

Он отчаянным движением отклонил верхнюю часть своего тела в сторону и тут же сорвался и полетел вниз, ударившись спиной и бедрами сначала о балку, а затем – уже гораздо сильнее – о каменистую поверхность склона. Во время падения он успел заметить, что Ребекка благополучно добралась до земли и несколькими большими прыжками исчезла в темноте. Штефан обрадовался тому, что хоть она спаслась.

Он решил, что ему, пожалуй, выбраться из этой передряги живым не удастся. Рядом с ним от удара пуль от камней отскакивали искры. По лицу Штефана чиркнуло что-то раскаленное, и он почувствовал, как по его щеке потекла кровь и стала капать ему на шею. Он поспешно перевернулся, стал на четвереньки и тут же увидел, что прямо перед его лицом на землю упал маленький темно-зеленый предмет, поверхность которого была разделена бороздками на сегменты ромбовидной формы.

Штефана спасло лишь то, что склон был очень крутым. Ручная граната, отскочив от земли, словно резиновый мячик, отлетела в темноту и через пару секунд разорвалась где-то в стороне с до нелепости обыденным треском.

Однако у Штефана не было ни мгновения, чтобы порадоваться своему – пусть даже и временному – спасению. Русские перестали по нему стрелять, да и гранат уже больше не бросали, но это отнюдь не означало, что они угомонились. Как раз наоборот. Бросив взгляд вверх, он увидел, что сразу несколько солдат начали спускаться тем же способом, что и он, Ребекка и Висслер, только делали они это гораздо быстрее.

Штефан вскочил на ноги, тут же потерял равновесие на крутом склоне и, отчаянно размахивая руками, понесся вниз, в темноту, все быстрее и быстрее. Он не имел ни малейшего представления, каким длинным был этот склон, но Штефану было ясно, что он разобьется насмерть, если до ровного места еще далеко. Склон уходил вниз примерно под углом тридцать градусов, и Штефан, хотел он того или нет, вынужден был бежать со все нарастающей скоростью. Если бы он сейчас упал, то наверняка либо сильно поранился, либо разбился насмерть.

Он и в самом деле упал, но, похоже, рядом с ним в этот момент оказалась целая толпа ангелов-хранителей. Причиной его падения послужило резкое изменение угла наклона его траектории движения, так как склон вдруг стал более пологим. Однако Штефан упал не на каменистый грунт, а, сделав сальто в три четверти оборота, влетел в кусты. При этом Штефан получил с десяток порезов жесткими от мороза ветками, которые, тем не менее, смягчили его падение.

Едва не потеряв сознание, Штефан несколько секунд лежал неподвижно. Его сердце колотилось, и он чувствовал, что полученные раны кровоточат, но не ощущал при этом ни малейшей боли. Больше всего его удивило то, что, попытавшись подняться, он без особого труда смог это сделать. Вопреки обстоятельствам своего падения и своему неверию в то, что это может удачно закончиться, Штефан с удивлением обнаружил, что ничего себе не сломал.

С трудом поднявшись, он посмотрел на свои изрезанные кровоточащие руки, но по-прежнему не почувствовал никакой боли. Штефану в его жизни еще ни разу не доводилось сильно пораниться, не потеряв при этом сознание, и он не имел ни малейшего представления, как долго его организм будет находиться в шоковом состоянии. Но наверное, уже через несколько минут организм придет в себя, и тогда малейшее движение будет причинять мучительную боль. И за это время Штефану нужно было отбежать как можно дальше от опасного места.

Он бросился бежать наугад, абсолютно не ориентируясь, бежит ли он вслед за Ребеккой и Висслером или же, наоборот, все больше удаляется от них. Земля под ногами по-прежнему шла под уклон, но уже не настолько круто, чтобы это было опасно для жизни, однако Штефану пришлось все же бежать медленнее, чем хотелось, так как он опасался, что снова может упасть и на этот раз пораниться по-настоящему. Кроме того, здесь было, пожалуй, еще темнее, чем на гребне горы. Он мог различить хоть что-то лишь в нескольких шагах от себя. Поверхность склона была усыпана камнями, и время от времени из темноты выныривали различные препятствия, от которых Штефану с трудом удавалось уклониться. Остатками своего затуманенного рассудка, которого едва хватало на то, чтобы заставлять себя хоть как-то держаться на ногах, Штефан вдруг принял суровое решение: он немедленно прикончит Висслера, как только тот попадется ему в руки.

Склон казался просто бесконечным. В возбужденном состоянии и почти в полной темноте было очень трудно оценить, сколько Штефан уже пробежал, но Волчье Сердце представлялось ему теперь гораздо более глубокой долиной, чем казалось сверху. Это была, пожалуй, даже не долина, а глубокое ущелье, в которое не решился бы сунуться никто, у кого хоть немного работают мозги.

Штефан продолжал бежать, спотыкаясь, пока его бег не закончился тем, чем он и должен был рано или поздно закончиться: несколько раз сумев уклониться от неожиданно появлявшихся из темноты скалистых выступов и стволов деревьев, он в конце концов все же зацепился за какое-то дерево и упал. Перевернувшись вокруг своей оси, Штефан съехал еще немного вниз по склону на спине и заднице и, перевернувшись еще раз-другой, остановился. На этот раз ему действительно стало больно.

Поднявшись, он услышал шаги: слева от него что-то двигалось. Штефан всмотрелся в темноту. Теперь он не только слышал шаги, но и видел очертания чьей-то фигуры, двигавшейся прямо на него. Наверное, это был или Висслер, или Ребекка.

Когда он понял, что ошибся, было уже слишком поздно. Ни на Висслере, ни на Ребекке не было белой маскировочной формы. К тому же они не стали бы целиться в него из автомата.

Штефан, испуганно охнув, отшатнулся назад. Русский выпустил из автомата очередь, от которой под ногами Штефана засверкали искры и вздыбился фонтанчиками снег, а затем прекратил пальбу и, наставив свое оружие на Штефана, что-то повелительно рявкнул.

Штефан, инстинктивно подняв руки, замер, но тут же подумал, что, вероятно, это было самым неправильным из того, что он мог бы сейчас сделать: при таких обстоятельствах уж лучше получить очередь из автомата в спину, чем попасть в руки русским живым. Штефан напряженно соображал, как же ему следует поступить. Пожалуй, он еще поборется – если уж не за жизнь, то по крайней мере за более легкую смерть.

Русский медленно приближался. Он явно нервничал. Его палец был на спусковом крючке, а глаза лихорадочно зыркали по сторонам. Возможно, он боялся какого-то подвоха.

Штефан еще больше испугался, увидев, каким юным был этот парень – лет двадцати, не больше. Когда Барков «дезертировал» вместе со своим подразделением, этот солдат был еще совсем ребенком.

Осознание этого толкнуло Штефана на отчаянный поступок. Он подождал, пока солдатик не подойдет ближе, и затем, резко отклонившись в сторону, схватил ствол автомата и дернул его изо всех сил на себя. Хотя ему не удалось вырвать автомат из рук солдата, тот, едва не потеряв равновесие, сильно наклонился вперед. При этом он не только не выпустил автомат, но, наоборот, нажал на спусковой крючок. Из ствола вырвалось оранжевое пламя, и он тут же стал горячим, раскаляясь с каждым мгновением все больше.

Штефан, вскрикнув от боли, все-таки не выпустил ствол и, удерживая его мертвой хваткой, попытался отвести оружие как можно дальше от себя. Затем он, согнув ноги в коленях, рывком попытался направить автомат в лицо юноше.

Однако Штефан явно недооценил своего противника. Хотя солдат был вдвое моложе Штефана, у него была более быстрая реакция и действовал он с уверенностью натренированного бойца. Отпустив свое оружие, он левой рукой схватил противника под колено и, помогая себе другой рукой, высоко поднял Штефана, а затем с ужасной силой бросил его наземь.

От удара о землю у Штефана так перехватило дыхание, что он не смог даже и вскрикнуть. Он почувствовал в затылке тупую боль, от которой едва не потерял сознание. Перед его глазами поплыли круги, и, когда он попытался встать, у него ничего не получилось. Он увидел, что над ним нависает гигантский и грозный силуэт его противника – белый призрак, который намеревался его прикончить. «Ну вот и все», – отрешенно подумал Штефан.

Но тут – лишь краем глаза – он увидел еще одну, более темную фигуру. Этот человек беззвучно бросился к русскому, обхватил его сзади руками и одновременно саданул ему коленом по почкам. Русский юноша вскрикнул от боли, уронил оружие и опустился на колени. Висслер – а это был он – левой рукой схватил его снизу за подбородок, а правой рукой с широко растопыренными пальцами обхватил его лоб. Затем одним резким и сильным движением он крутанул голову солдата вокруг ее оси. Штефан в ужасе закрыл глаза. Он в своей жизни видел достаточно много фильмов о восточных единоборствах, чтобы понять, что означает раздавшийся сухой хруст.

Висслер отшвырнул труп русского в сторону и присел на корточки возле Штефана.

– Все в порядке? – спросил он. – Или вы ранены?

– Думаю, что… нет, – прошептал Штефан. – Где… где Бекки?

– Тут, рядом, – Висслер придвинулся ближе, подхватил Штефана под мышки и с легкостью поставил его на ноги. Чувствовалось, что у австрийца буквально стальные мускулы. – С ней все в порядке. Пойдемте!

Штефан высвободился из рук австрийца и каким-то чудом сумел устоять на ногах. Он посмотрел на труп русского парня: голова бедняги была повернула почти на сто восемьдесят градусов и мертвым он казался еще моложе.

– Вы его убили, – прошептал Штефан.

– Ну либо он, либо вы, – отрезал Висслер. – Пойдемте. Эти ребята еще бродят поблизости!

– Но он же был почти ребенком! – не унимался Штефан.

Его вдруг охватило чувство леденящего ужаса, которому он не мог дать никакого объяснения – возможно, потому, что оно было для него абсолютно новым.

– Ребенок с автоматом Калашникова! – Висслер поднял оружие русского парня, отсоединил магазин и, взглянув вовнутрь, поставил магазин на место. – На его совести, наверное, не менее десятка человек. Вы хотели быть следующим?

Штефан ничего не ответил. Австриец еще несколько секунд смотрел на него, гневно сверкая глазами, а затем вдруг неожиданно обмяк. Он даже попытался улыбнуться.

– Пойдемте, Штефан. Нам нужно отсюда исчезнуть. Тут, в округе, их еще бродит человек двадцать, а то и тридцать.

– А почему бы вам их всех не укокошить? – презрительно спросил Штефан.

– Потому что я, следует заметить, вовсе не Джеймс Бонд, – ответил Висслер. В его голосе прозвучала обида. – И мне совсем не доставляет удовольствие убивать людей. Ну, так что? Отвести вас к вашей супруге или вы предпочитаете остаться здесь и дождаться русских?

 

В конце концов она все же повела себя так, как ожидал от нее Штефан: стала истерически рыдать. Его это даже порадовало: в их дуэте Ребекка, безусловно, была более сильным партнером. Иногда ее сила пугала его и он спрашивал себя, не является ли в действительности то, что он считает силой, всего лишь озлобленностью – своего рода броней, которую Ребекка установила между собой и остальным миром и за которой она пряталась. Эта броня была достаточно прочной, чтобы Ребекка могла не подпускать к себе боль, а еще, пожалуй, и его, Штефана. Поэтому плач Ребекки он воспринял чуть ли не с радостью: слезы не только не могли причинить ей никакого вреда, но и, наоборот, должны были снять напряжение и нейтрализовать горечь теперешней боли, чтобы она не добавилась к той боли, которая копилась в ней все эти годы. По крайней мере, Штефан надеялся, что произойдет именно так.

– Теперь тебе лучше? – спросил он.

Они спрятались посреди группки деревьев, окруженных со всех сторон темнотой. Штефан полностью утратил чувство времени, но, по его предположениям, с момента их побега из дома прошло не более получаса. Солдаты Баркова, несомненно, рыскали вокруг, и эти деревья были не ахти каким укрытием. Единственным их настоящим союзником была темнота – та самая темнота, которую он до этого так ненавидел. Ночь, учитывая время года, продлится еще несколько часов, но рано или поздно она закончится, и тогда…

Нет, он не хотел об этом думать, по крайней мере сейчас. Они пока живы, и это главное. Иногда, если закрыть глаза на реалии жизни, становится легче. Конечно, ненадолго, однако он решил подарить себе еще хоть полчаса душевного спокойствия, прежде чем позволить своему разуму осознать, что жить им осталось всего ничего.

Бекки не ответила на его вопрос. Тогда он взял ее за плечи и с нежной силой поставил на таком расстоянии от себя, чтобы посмотреть ей прямо в лицо. Ее веки распухли, глаза покраснели от слез, и у нее снова начался жар – еще более сильный, чем прежде. Тем не менее она все же отреагировала на его жест и – почти с минутным опозданием, как будто ей не сразу удалось понять слова Штефана, – ответила ему.

– Немножко. Самую капельку. Не переживай, я выдержу, – она чуть отстранилась от него и стала тереть ладошками лицо, как будто вытирая слезы, которые и без того уже высохли. – Если ты кому-нибудь расскажешь, что видел меня плачущей, я тебя убью.

Штефан подумал, что им, пожалуй, до этого уже не дожить, но заставил себя улыбнуться и сказал:

– То же самое касается и тебя, если ты кому-нибудь расскажешь, что я попался на удочку этого Висслера.

Они оба засмеялись, но совсем не так, как во всех тех книгах, в которых были описаны подобные ситуации. Это был вовсе не тот смех, который разряжает обстановку. Им от этого не стало легче на душе, и напряжение не исчезло, а, наоборот, только появился неприятный осадок.

– Кто он, по-твоему, на самом деле? – спросила Ребекка через некоторое время.

– Висслер? – Штефан пожал плечами. – Понятия не имею. Я могу лишь тебе сказать, кем он не является. Он вовсе не безобидный проводник, и он не австриец, а американец.

– Откуда ты это знаешь?

Штефан засмеялся, на этот раз искренне.

– А ты помнишь, что он сказал нам о Баркове? Что тот чокнутый, как сортирная крыса. Австрийцы так не говорят. Да и немцы тоже. Это – типично американское выражение. Можешь мне поверить. Я встречал его как минимум в двадцати романах Стивена Кинга.

Ребекка осталась серьезной.

– Тогда он из ЦРУ, – предположила она.

– Это еще неизвестно, – сказал Штефан. – Его мог прислать сюда кто угодно. Например, русские. Или какая-нибудь мафия. Да мало ли! А может быть, он всего лишь какой-нибудь мелкий наемный убийца, который подыскал себе двух подходящих остолопов, чтобы те привели его к Баркову.

– Ваши слова весьма далеки от истины, – раздался позади них голос Висслера. – Однако в одном вы правы: без вас я не смог бы подобраться к Баркову. Кстати, вы разговариваете слишком громко. Будьте поосторожнее.

Штефан посмотрел на него с ненавистью, но Висслер только рассмеялся:

– Вы и в самом деле обратили внимание на это выражение про крысу? Удивительно. Как ни осторожничай, а все равно на чем-нибудь попадешься.

– Так вы и в самом деле… – Ребекка посмотрела на него вопросительно.

– Кто, американец? – Висслер покачал головой, снова засмеялся и добавил на чистейшем австрийском диалекте немецкого языка:

– Я, ваша милость, стопроцентный венский парень.

– А я – царица Сиама, – презрительно сказала Ребекка.

– Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас. – Теперь Висслер говорил серьезно.

Ребекка фыркнула.

– Да ладно, хватит! Зачем вам водить нас за нос? Вы ведь нас все равно убьете. А если не вы, то русские.

– Вы меня разочаровываете, – сказал Висслер. – Если бы я хотел вас убить, зачем мне нужно было так напрягаться?

– То есть?

– Я просто мог бы оставить вас там, в доме, – пояснил Висслер. – Тогда вы были бы сейчас уже либо мертвы, либо искренне жалели бы, что до сих пор еще живы.

Ребекка ничего не ответила, однако Штефан заметил, что она слегка вздрогнула, и это вызвало у него приступ гнева. Он резко повернулся к Висслеру и спросил:

– Вам что, доставляет удовольствие пугать мою жену, господин негодяй?

Штефан почувствовал, что в его душе происходит что-то такое, против чего он был бессилен и чему он и не хотел сопротивляться. Его гнев вдруг трансформировался в неистовое бешенство. Он схватил Висслера за куртку, хорошенько встряхнул его и заорал:

– Вы подвергли нас обоих смертельной опасности! Мы погибнем из-за вас, свинья! Вы нас просто использовали и вам глубоко наплевать, выберемся мы отсюда или нет! Вы – проклятая, отвратительная и грязная свинья! Вы…

Его голос перешел в визг, и он вдруг замолчал. У него просто не хватало подходящих слов. Ни одно ругательство не казалось ему достаточно грязным, ни одно оскорбление – достаточно обидным, и ни одна непристойность – достаточно сальной, чтобы выразить то, что он испытывал сейчас к Висслеру.

Он стал трясти Висслера еще сильнее, однако этого ему показалось мало, и он попытался его избить. Висслер легко мог бы защититься от этих ударов, но ограничился тем, что стал от них просто уворачиваться.

Наконец один из ударов достиг цели. Однако при этом стало больно и самому Штефану, причем очень больно. Ему показалось, что костяшки его пальцев ударились о стену. Висслер, зашатавшись, отступил на шаг. Когда Штефан снова бросился к нему и замахнулся еще для одного удара, Висслер по-прежнему даже и не пытался защищаться.

Но удара так и не последовало. Силы вдруг начали стремительно покидать Штефана, а вместе с ними так же стремительно угасал и его гнев. Произошло то же самое, что и с их недавним смехом: от этой короткой, но неистовой вспышки чувств и энергии ему вовсе не стало легче – она всего лишь морально и физически обессилила его. Он почувствовал себя опустошенным и вялым.

– Ну что, теперь полегчало? – спокойно спросил Висслер.

– Да, – соврал Штефан.

У него не было никаких сил смотреть в глаза Висслеру, а потому он резко развернулся, отошел от него и снова присел возле Ребекки.

– Прекрасно! – воскликнул Висслер.

Он подошел ближе. Его губа была разбита Штефаном и кровоточила, но Висслер даже не пытался вытереть кровь.

– Теперь, когда вы немного разрядились, мы, пожалуй, можем поговорить и о более важных вещах, – проговорил он.

Штефан молча уставился на свою руку. Две костяшки его пальцев были разбиты, и вся ладонь пульсировала. Он пошевелил пальцами – стало больно.

– Ах да! – Висслер вздохнул. – Вы будете дуться еще целых полчаса или хватит десяти минут?

– Мы не разговариваем с убийцами, – сказала Ребекка.

– Неужели? – Висслер засмеялся. Он опустился рядом с ними на корточки и уперся ладонями в бедра. – Но вы же разговаривали с одним из них всего лишь полчаса назад. Насколько я помню, вы потратили целую кучу денег и пошли на огромный риск – и все ради того, чтобы с ним поговорить.

– Это совсем другое дело!

– Да? – удивленно произнес Висслер. – Почему другое-то? В чем разница между мной и Барковым, не считая того, что он отправил на тот свет как минимум в сто раз больше людей, чем я? В том, что он прикрывался своей преданностью каким-то там «принципам» и тому, во что он верил? Я – убийца, а он – только жертва, да? Бедная, невинная игрушка в чужих руках. Знаете, как это все называется? Куча дерьма. Этот тип был всего лишь взбесившимся псом!

Ребекка, промолчав, пристально посмотрела на Висслера, а тот, ничуть не смущаясь, продолжал:

– Что, по-вашему, дает вам право меня осуждать, а его – нет? Только то, что я использовал вас, чтобы добраться до него? Барков должен был умереть. Он был настоящим чудовищем. Психопатом, который испытывал удовольствие, убивая.

– А вы – его судья? – спросила Бекки.

– Почему бы и нет? Кто-то же должен был его остановить.

– Ну да! – насмешливо воскликнула Ребекка. – И Бог избрал именно вас для осуществления этого акта высшей справедливости! А может, это был не Бог, а ваши хозяева, которые боялись, что Барков может много чего разболтать?

– Да, – невозмутимо ответил Висслер. – Ну и что? Вы, похоже, до сих пор еще не понимаете, кем был Барков. А он был не кем иным, как сумасшедшим серийным убийцей. И я присвоил себе право стать тем, кто его остановит. Возможно, я ничем не лучше его, но мне кажется, что не вам об этом судить.

Ребекка сжала кулаки. Ее глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слезы гнева. Внутри Штефана тоже все кипело. Он был зол на Висслера, потому что тот обидел Ребекку, но при этом было задето и его самолюбие. Слова Висслера возмутили Штефана до глубины души. Получалось, что Висслер присвоил себе право распоряжаться чужими судьбами. Он, выражаясь образно, нацепил на себя пояс с пистолетом, надел шляпу шерифа и провозгласил себя судьей. А все это было в корне порочно – так считал Штефан, будучи убежденным противником какого-либо самосуда. Но кое-что из сказанного Висслером просачивалось в сознание Штефана, словно медленно действующий яд. Штефан, отчаянно пытаясь с этим бороться, тем не менее чувствовал, как этот яд начинает действовать – сразу же.

Висслер поднялся.

– Итак, – сказал он уже совсем другим тоном, – я считаю, что все сделал правильно. А теперь, пожалуй, мы можем обсудить, как нам быть дальше?

– Зачем? – с горечью спросил Штефан. – Когда взойдет солнце, нас убьют.

– Когда взойдет солнце, мы будем уже в безопасном месте. На рассвете нас отсюда заберут.

– Каким образом?

– Прилетит вертолет, – пояснил Висслер. – В темноте он здесь не сможет приземлиться. А как только начнет светать, сможет. Нам нужно продержаться всего лишь до рассвета.

– А как пилот узнает, где именно мы находимся? – поинтересовалась Ребекка.

– А он ему об этом уже сообщил, – угрюмо ответил Штефан. – У вас ведь имеется радиопередатчик, который они засекли, ведь так? Дело же было вовсе не в диктофоне.

– Боюсь, что вы правы, – признался Висслер. – Мне сказали, что этот приборчик невозможно обнаружить, но вы сами убедились, что это не так. Пришлось как-то выкручиваться.

– И вы полагаете, что люди Баркова будут спокойно смотреть, как мы сядем в вертолет и улетим отсюда? – Штефан засмеялся. – Вы, наверное, рехнулись!

– Люди Баркова – не проблема, – ответил Висслер. – Они начнут нас искать лишь тогда, когда станет совсем светло. К тому времени нас здесь уже не будет.

– Ну да. Они ведь боятся темноты! – насмешливо произнесла Ребекка.

Висслер остался невозмутимым.

– Вы забыли про то, что я вам рассказывал об этой долине, – сказал он. – В нее никто не заходит. Тем более ночью.

– Глупости! – Штефан разозлился. – Они – солдаты, а не суеверные крестьяне, которые боятся каких-то там оборотней из старой легенды.

– Да, конечно. Однако вы ничего не знаете об этой долине, Штефан, а они – знают. Эти места таят много неожиданностей. Сюда и днем-то довольно опасно заходить, а ночью это может быть приравнено к самоубийству. И у них нет никаких оснований идти на подобный риск. Так или иначе, из этой долины практически невозможно выбраться, а потому они думают, что мы засели здесь надолго. Во всяком случае, они считают, что у них достаточно времени для того, чтобы вызвать подкрепление и подготовить техническое снаряжение. После этого они собираются устроить на нас облаву. – Он вздохнул. – Впрочем, я не стану от вас ничего скрывать. У нас теперь совсем другая проблема.

– Какая именно? – недоверчиво спросил Штефан.

– А та, по которой местные жители так боятся этой долины, – ответил Висслер, – волки.

– Волки? – ахнула Ребекка.

– Вы и сами их слышали, – сказал Висслер. – Помните того ребенка?

Несколько секунд все напряженно молчали. Штефан бросил на Ребекку быстрый встревоженный взгляд – не из-за волков, как, возможно, подумал Висслер, а из-за того, что слова Висслера могли опять разбередить ее старую рану. Мысль об этом снова разгневала Штефана. Висслер, конечно же, не мог ничего знать об этом несчастье, однако он, пусть даже сам того не ведая, все же больно задел Ребекку. И Штефану было ничуть не легче от того, что Висслер сделал это ненароком.

– Волки – вот настоящая причина, но которой местные жители сторонятся этой долины, – продолжал Висслер. – Конечно, к этому примешаны всякие суеверия и прочий вздор, но, к сожалению, не все истории об этой долине – выдумки. Здесь действительно все еще водятся волки. Возможно, их совсем немного, и, скорей всего, они боятся нас даже больше, чем мы их. Однако нам нужно быть осторожными.

Штефан посмотрел на него с недоверием. Висслер говорил так, как будто сам себя пытался успокоить. А еще сказанное им только что противоречило тому, что он говорил всего лишь несколько минут назад. С какой стати пятьдесят вооруженных до зубов солдат должны бояться того, чего не должны бояться три человека? Висслер что-то скрывал, и это касалось то ли русских, то ли волков.

– Волки… – прошептала Ребекка. – А может… может, нам лучше залезть на какое-нибудь дерево?

Висслер на пару секунд, казалось, серьезно задумался над этим предложением, но затем покачал головой, улыбнулся и шлепнул ладонью по висевшему у него на груди автомату Калашникова.

– Ничего с нами не случится, – сказал он. – Я не ахти какой специалист по волкам, но большая часть из того, что о них здесь рассказывают, вряд ли соответствует действительности. Они, конечно, хищники, но, как правило, не людоеды. – Он посмотрел по сторонам. – Я пойду посмотрю, что и как, если уж вы так волнуетесь. А вы оставайтесь здесь.

Он повернулся и уже собрался было идти, но тут Штефан окликнул его:

– Висслер!

Висслер повернул голову и посмотрел на Штефана через плечо:

– Что?

– А с какой стати вы вдруг стали нашим командиром? – враждебно спросил Штефан.

– А вот с этой. – Висслер качнул автомат. – Но вам не обязательно делать то, что я говорю. Я не возражаю, если вы немного прогуляетесь. А то и вправду залезайте на дерево.

Больше не сказав ни слова, он исчез в темноте. Штефан с большим удовольствием набросился бы на него сейчас и повалил бы на землю, чтобы затем с помощью кулаков убрать с его лица надменную улыбку. Но для такого поступка у Штефана не хватило мужества. Кроме того, нельзя было оставлять Бекки одну. Поэтому он ограничился тем, что мысленно обозвал Висслера мерзавцем.

– Как ты думаешь, он прав? – поинтересовалась Бекки.

– Насчет того, что нам нужно залезть на дерево? – В вопросе Штефана звучала насмешка.

Ребекка осталась серьезной, и Штефан мысленно спросил себя: увидит ли он еще когда-нибудь, как она улыбается?

– Насчет волков, – пояснила Ребекка.

Прежде чем ответить, Штефан положил руки ей на плечи и притянул ее к себе.

– Возможно, он прав, – сказал он. – Тот звук, который мы с тобой слышали…

– Это был не волк, – снова стала упорствовать Ребекка. – Я ведь не полная тупица и могу отличить вой волка от плача ребенка.

– Да, конечно, – согласился Штефан.

Он не испытывал ни малейшего желания снова вступать в дискуссию на эту тему. К тому же он панически боялся, что этот разговор опять может причинить его жене боль. Однако в действительности он вовсе не был согласен с мнением Ребекки по поводу услышанного ими тогда звука. Штефан, безусловно, знал, как плачет ребенок, но имел лишь расплывчатое представление о том, как может звучать волчий вой. Он кое-что знал о волках, правда, лишь по документальным фильмам, которые ему довелось посмотреть, да еще благодаря посещению зоопарка. Да и Бекки знала о волках ничуть не больше. Тому звуку, который они слышали, могли быть самые различные объяснения: от завывания ветра до – и в самом деле! – плача ребенка, находившегося от них чуть ли не за километр. Будучи жителями большого города, они привыкли к определенной гамме шумов, но Штефан понимал, что в данной местности распространение звуков подчиняется другим физическим законам.

– Это действительно был ребенок, – не унималась Ребекка.

– А я с тобой и не спорю, – сказал Штефан, стараясь быстрее закончить этот разговор.

Ребекка бросила на него гневный взгляд.

– Ты просто не хочешь об этом говорить. Думаю, ты считаешь меня помешанной. Но я точно знаю, что именно я слышала.

– Бекки, – произнес Штефан так нежно, как только мог, – мне кажется, что за последние годы я очень многое понимал неправильно, а многое попросту не замечал. Нам, конечно же, нужно это обсудить, но… прошу тебя, не сегодня. Думаю, я просто не в состоянии сейчас об этом говорить.

– Ты считаешь меня помешанной?

– Вовсе нет! – испуганно возразил он, однако тут же почувствовал: что бы он в данный момент ни говорил и что бы ни делал – все будет впустую. Душа Ребекки сейчас была для него на замке.

Штефана охватило отчаяние. Но это было не то отчаяние, от которого в кровь поступает адреналин и начинает бешено колотиться сердце – такое состояние ему уже доводилось испытывать, – а какое-то притупленное, мучительное чувство, растекающееся по артериям, словно расплавленный свинец. Ему и в самом деле начинало казаться, что его руки и ноги становились все тяжелее и тяжелее. По крайней мере в одном он был уверен: за последние годы он и впрямь очень многое либо не видел, либо просто не хотел видеть. И теперь он спрашивал себя, почему понимание этого пришло к нему именно сейчас.

– Возможно, ты и в самом деле права, – произнес он через некоторое время. – Хотя в это трудно поверить, но окружающая местность все-таки заселена. Сама долина – нет, но поблизости есть несколько деревень. Наверное, это ветер сыграл с нами злую шутку.

Ребекка ничего не ответила, но и по ее взгляду можно было понять, что она думает по этому поводу. Штефан даже обрадовался, увидев возвращающегося Висслера. Тот, похоже, отходил недалеко.

– Думаю, я нашел место, где мы могли бы схорониться, – сказал Висслер.

– Высокое дерево? – спросил Штефан.

– Что-то вроде того, – ответил Висслер, ухмыльнувшись. – Пойдемте.

Он сделал приглашающий жест рукой, и Штефан с Ребеккой поднялись, помогая друг другу. Это потребовало от Штефана гораздо больше усилий, чем он предполагал. После той физической нагрузки, какую ему недавно довелось испытать, он почувствовал необычайное утомление. Оно уже сейчас охватило все его тело. Он был уверен, что стоит ему только закрыть глаза больше чем на пять секунд – и он тут же уснет, независимо от того, угрожает его жизни опасность или нет. Ему даже показалась забавной мысль о том, что он может проспать свою собственную смерть. Но это было бы, по крайней мере, приемлемым выходом из сложившейся ситуации.

– Вы нигде не встретили волков? – спросила Ребекка.

– Нет, – Висслер ободряюще улыбнулся, хотя его взгляд говорил о другом. – Не переживайте, малышка.

– Не называйте меня малышкой, – резко сказала Ребекка. – Я старше вас.

– Всего лишь биологически, – невозмутимо уточнил Висслер. – Если хотите и впредь оставаться старше чем я, то разговаривайте чуть-чуть тише, а то ваш голос слышно за километр.

Ребекка бросила на него гневный взгляд, но не стала продолжать этот бессмысленный спор. То ли победило ее благоразумие, то ли дало сбой ее упрямство – в этом Штефан не разобрался. Однако он прекрасно знал, в каком душевном состоянии сейчас находится Бекки. Ее реакция на происходящее не так уж отличалась от его реакции. То, что вызвало у него резкую вспышку гнева, в ее душе породило тлеющий огонек. Но результат мог быть одним и тем же.

Штефан пошел чуть быстрее и как бы невзначай оказался между Ребеккой и Висслером, стараясь не допускать, чтобы они могли посмотреть друг другу в лицо.

И вдруг Висслер остановился и предупреждающим жестом поднял руку.

– Что… – начал было Штефан, однако Висслер тут же поднял руку еще выше, и Штефан замолк. Несколько секунд он напряженно вслушивался, но так и не услышал ничего, кроме завывания ветра.

Висслер сжал автомат обеими руками и настороженно осмотрелся по сторонам. Штефан старался смотреть туда же, куда вглядывался Висслер, но не увидел ничего особенного. Тем не менее Висслер, похоже, что-то заметил: он повернул налево и осторожно двинулся вперед, показав им выразительным жестом, чтобы они оставались на месте.

Впрочем, пойти вслед за ним у Штефана сейчас не хватило бы духу, даже если бы он и захотел. Но ему этого и не хотелось. Однако еще меньше ему хотелось оставаться вдвоем с Ребеккой в темноте. Хотя эта мысль и была для него ненавистной, он был вынужден признаться себе, что уже согласился воспринимать Висслера как своего защитника. Теперь он стоял с колотящимся сердцем и ждал, когда Висслер появится вновь.

Но Висслер так и не появился. Его шаги стихли, а его фигура исчезла во тьме, как исчезает призрак. Прошла минута, другая, третья – каждая из них длилась целую вечность. Сердце Штефана колотилось все сильнее.

– Штефан!

Он чуть не вскрикнул от неожиданности. Испуганно обернувшись, он только сейчас заметил, что Бекки уже не стоит рядом с ним: она отошла на несколько шагов в направлении, противоположном тому, куда удалился Висслер, и скрылась из виду среди заснеженного кустарника. Сейчас она, повернувшись к Штефану, взволнованно махала ему обеими руками:

– Иди сюда! Быстро!

Штефан подбежал к Ребекке и попытался разглядеть сквозь заснеженные кусты, что же ее так взволновало. Сначала он не увидел ничего, кроме снега и какой-то тени, и лишь затем понял, что зрение его подвело, – это был не снег и не тень.

С другой стороны кустов неподвижно лежал человек в белой маскировочной форме. Окружавшая его темная тень была не чем иным, как огромной лужей крови.

– О Господи! – ужаснулся Штефан, но тут же взял себя в руки и повелительным жестом остановил Ребекку:

– Не подходи к нему!

Ребекка, впрочем, и не собиралась подходить к трупу. Штефан тоже не испытывал большого желания приближаться к нему, тем не менее продрался сквозь кусты и опустился рядом с убитым русским на корточки. Ему в ноздри ударил тошнотворный сладковатый запах – запах крови. Этого человека убили совсем недавно. У Штефана мелькнула мысль, что и Висслер отсутствовал не так уж долго.

Как только он об этом подумал, до него донесся звук приближающихся шагов, и через пару секунд раздался голос Висслера:

– Черт возьми, что это значит? Я же сказал, чтобы вы…

Висслер запнулся на полуслове. Штефан поднял глаза и увидел, что Висслер остановился рядом с Ребеккой и попеременно смотрит то на него, то на мертвого солдата со смешанным выражением ужаса и удивления на лице.

– Отличная работа, – с горечью произнес Штефан. – Поздравляю. Мы не услышали ни единого звука.

Висслер нахмурил лоб, но ничего не сказал.

– Хоть в чем-то вы нас не обманули, – продолжал Штефан. – Вы и в самом деле не Джеймс Бонд – вы Фредди Крюгер.

– Я тут ни при чем, – спокойно заявил Висслер.

– Да ладно, хватит! – сказал Штефан. – Черт вас побери, прекратите врать! Вы…

– Думаю, он говорит правду, – вмешалась Ребекка.

Она сказала это очень тихо, но, пожалуй, именно поэтому Штефан и запнулся на полуслове.

Ребекка подняла руку и показала на что-то позади трупа.

– Смотри!

Штефан медленно повернул голову и посмотрел в указанном направлении. Он сразу же увидел то, на что указывала Ребекка.

Снег вокруг трупа был истоптан и залит кровью, однако буквально в метре от него между деревьями оставался небольшой участок почти нетронутого снега, на котором виднелась двойная цепочка глубоких следов, ведущих из темноты между деревьями к трупу и затем прочь от него. Это были явно не человеческие следы. Хотя Штефан еще никогда в своей жизни не видел таких следов, он сразу понял, чьи они.

Это были следы волка.

Убежище, которое обнаружил Висслер, оказалось вовсе не деревом, но было примерно так же безопасно – это была группа огромных валунов, вздымавшихся над землей на два с половиной – три метра и абсолютно отвесных с трех сторон. С четвертой стороны на них мог забраться – хоть и с трудом – как человек, так и волк, однако этот склон можно было легко защитить сверху. Деревья вокруг стояли довольно редко, а потому любое существо относительно большого размера не смогло бы приблизиться незамеченным. Если бы Штефан сейчас мог адекватно воспринимать окружающее, он непременно бы подумал, что эти валуны представляют собой естественную крепость, откуда они даже и без оружия смогли бы довольно долго отбивать атаки целой стаи волков.

Но Штефан сейчас был отнюдь не в нормальном состоянии.

Он уже не мог оценить, ни сколько времени они шли по лесу, ни в каком направлении двигались.

Вид мертвого солдата очень сильно подействовал на Штефана, хотя сегодня это была уже не первая смерть и другие погибшие люди умерли прямо у него на глазах. Однако из всех полученных им сегодняшней ночью весьма неприятных уроков самый жуткий, пожалуй, заключался в том, что смерть смерти рознь. Барков погиб потому, что его смерть входила в планы определенных политических сил, и ему – справедливо это было или нет – пришлось расстаться с жизнью. Его солдаты погибали то ли по той же причине, то ли просто потому, что, к их несчастью, оказались в неподходящее время в неподходящем месте. Что же касается солдата, на труп которого они натолкнулись в лесу, то с ним все было как-то… по-другому. Смерть этого солдата представлялась гораздо более прозаичной, случайной и бессмысленной. Казалось бы, Штефан должен был воспринять смерть этого человека более спокойно, чем смерть Баркова, двух его охранников или того солдата, которого Висслер убил вскоре после их побега из дома. Однако эта ужасная находка почему-то шокировала Штефана в десятки раз сильнее, чем другие насильственные смерти, свидетелем которых он сегодня был. Их троица вдруг столкнулась с новым, непредсказуемым врагом, который не руководствовался ни логикой, ни какими-то понятными критериями, и именно в этом и заключалась ощутимая разница: если смерть Баркова возмутила Штефана, то смерть этого русского солдата в лесу вселила в него ужас. Неожиданно Штефан ощутил, что в нем просыпаются древние инстинкты. Пятнадцать тысяч лет человеческой цивилизации словно куда-то улетучились, и они втроем теперь были существами, которые для кого-то могли стать потенциальной добычей.

– Часа через два уже рассветет, – сказал Висслер, – и тогда нас отсюда заберут.

Штефан не потрудился даже взглянуть на Висслера – ни Ребекка, ни он не спрашивали Висслера об этом. Кроме того, Штефан был убежден, что им уже не суждено выбраться из этой долины живыми.

Прошло довольно много времени, прежде чем до Висслера дошло, что он вряд ли получит на свою реплику хоть какой-нибудь ответ. Тогда он шумно вздохнул и сказал уже более решительным тоном:

– До того как мы отсюда улетим, нам нужно кое-что обсудить.

Штефан наконец поднял глаза и посмотрел, но не на Висслера, а на Ребекку. Она сидела возле него, положив голову ему на плечо, и, похоже, спала. Ее вид вызвал у Штефана приступ нелепой зависти. Он сам не решался поддаться усталости и заснуть, особенно после того, как они натолкнулись в лесу на труп. Кроме того, он боялся, проснувшись, обнаружить, что это был вовсе не кошмарный сон.

Он ответил Висслеру, не глядя на него:

– А зачем? Или от наших ответов зависит, возьмете вы нас с собой или нет?

Хотя он и не смотрел сейчас на Висслера, но все же почувствовал, что больно задел его своими словами.

– Что с вами такое? – возмутился Висслер. – Вы что, боитесь признать, что я был прав?

– Прав?!

– Прав относительно того, что я говорил о Баркове.

Штефан засмеялся.

– Вы точно рехнулись! – воскликнул он. – Кроме того, я не желаю об этом разговаривать.

– Рано или поздно придется.

– Вряд ли, – враждебно возразил Штефан. – И прекратите домогаться моего сочувствия. Если вы ждете от меня отпущения грехов, то ждать придется очень долго.

Висслер напряженно вздохнул. Однако когда он снова заговорил, его голос звучал самоуверенно, даже беспечно:

– Вы, конечно же, попытаетесь предать огласке все, что здесь увидели.

– А вы попытаетесь мне в этом помешать.

– Не совсем так, – сказал Висслер. – Я не попытаюсь, я помешаю. Хотя, возможно, не я лично, а кто-то другой.

– Кто-то другой, – Штефан едва не расхохотался. Ему показалось, что из окружавшего их кошмара они вдруг переместились в третьесортный детективный роман. – Вы имеете в виду каких-то влиятельных людей, которые постараются сделать так, чтобы мне никто не поверил, и в случае необходимости немножко надавят на меня, если я не буду «благоразумным»?

Висслер остался невозмутимым.

– Штефан, я желаю вам только добра, – произнес он. – И вам, и вашей супруге.

– Да уж! – с горечью воскликнул Штефан. – Это мы уже заметили.

– Поверьте мне – и я тогда больше не буду возвращаться к данному вопросу, – заявил Висслер. – Если вы мне не верите, то не стоит эту тему обсуждать. Но я действительно считаю, что вы и ваша супруга и так уже настрадались. И вам не стоит накликать на себя новые неприятности.

– Неужели?

– Я буду с вами откровенен, Штефан, – сказал Висслер. – Люди, приславшие меня сюда, отнюдь не заинтересованы в предании этого дела огласке. И они не допустят, чтобы вы, Штефан, заговорили.

– А если я все же попытаюсь это сделать, то со мной что-то случится, – предположил Штефан.

Его не испугала подобная угроза: он уже предвидел ее.

– В худшем случае – да, – спокойно произнес Висслер. – Хотя вряд ли в этом будет необходимость. У вас нет никаких доказательств, абсолютно никаких: ни фотографий, ни магнитофонных записей, ни даже штампа в вашем паспорте, подтверждающего, что вы действительно были в этой стране. Однако появится множество доказательств того, что вы здесь не были.

– Вы и в самом деле думаете, что все это сможет меня сдержать? – спросил Штефан.

– Может, и не сдержит, – ответил Висслер. – Но если вы ввяжетесь в эту игру, то проиграете. Поверьте мне. Я в своей жизни уже не впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией. Вы потеряете все: работу, средства к жизни, веру в справедливость.

– Я весь дрожу от страха, – насмешливо сказал Штефан.

Слова Висслера не произвели на Штефана никакого впечатления, хотя, пожалуй, совсем не по той причине, какую мог бы предположить американец. На Штефана уже не первый раз оказывалось давление, а потому он воспринимал данную угрозу вполне серьезно. К тому же он уже видел, на что способен Висслер. Но сейчас над Штефаном нависала еще одна угроза, которая была намного страшнее, чем все то, на что были способны Висслер и люди, на которых он работал.

– Вряд ли вы и в самом деле верите в такую чепуху, как свобода прессы, отсутствие цензуры, свобода распространения информации, правда, – начал Висслер.

– Ну вы-то в них точно не верите.

– Я же сказал: мне уже доводилось сталкиваться с подобными ситуациями и видеть, как работает механизм подавления, – пояснил Висслер. – Он хорошо работает, можете мне поверить. А если и произойдет сбой, то чего вам удастся добиться? Несколько крупных заголовков в газетах. Небольшая шумиха, похожая на поднятую ненароком пыль. Через пару недель эта пыль уляжется и ни один петух не захочет больше кукарекать про эту историю. А вы с вашей супругой можете при этом сильно пострадать. И мне вас будет искренне жаль.

Как ни странно, Штефан почему-то поверил Висслеру, хотя легче ему от этого не стало. Его отношение к американцу отнюдь не улучшилось, а сложившаяся ситуация стала казаться еще более сложной и запутанной.

– Подумайте обо всем этом, – сказал Висслер. – Через два часа мы будем сидеть в вертолете, а еще через два часа окажемся в Италии. К тому времени я хотел бы знать ваше решение. – Он засунул руку в карман своей куртки и достал оттуда маленький серебристый предмет. – Если это поможет вам в принятии вашего решения…

Штефан озадаченно посмотрел на то, что лежало на ладони Висслера, – это было записывающее устройство Бекки.

– Вы, наверное, думали, что я про него забыл, – предположил Висслер.

– Похоже, я ошибался, – согласился Штефан.

Он действительно так думал, хотя сейчас вынужден был себе признаться, что с его стороны это было весьма наивно: Висслер – не из тех людей, кто может о чем-то забыть.

Висслер в задумчивости покрутил пальцами «зажигалку», а затем надавил на нее так, как это делал по наставлению Ребекки Барков. Однако на этот раз ничего не произошло. Висслер нахмурил лоб и надавил еще раз – с тем же результатом.

– По всей видимости, оно больше не работает, – сказал он.

Штефан пристально посмотрел на Висслера. Тот невозмутимо пожал плечами и засунул диктофон в карман:

– У вас и в самом деле нет никаких доказательств относительно всей этой истории. Поэтому серьезно подумайте над тем, что я вам сказал. Если не ради себя, то по крайней мере ради своей супруги.

Штефан подумал, что для того, кто совсем недавно отправил на тот свет трех человек, Висслер уж слишком заботится о благе ближнего своего. А со Штефаном сейчас происходило то, чего он как раз и опасался: он действительно начал размышлять над словами Висслера. И совсем не в том ключе, в каком ему хотелось бы.

– Подумайте обо всем этом, – еще раз произнес Висслер.

Затем он поднялся на ноги и начал осторожно спускаться с валунов, но на полпути остановился и, повернувшись к Штефану, указал кивком головы на Ребекку:

– А еще, Штефан, подумайте не только о себе, но и о ней.

Он пошел дальше. Как только его поглотила тьма, Ребекка подняла голову с плеча Штефана и сказала тихо, но очень эмоционально:

– Вот дерьмо!

Штефан от неожиданности не нашелся, что и ответить. Бекки так искусно притворялась спящей, что даже он, ее муж, попался на эту удочку. А он ведь считал, что знает ее как облупленную! Наконец он улыбнулся:

– Разве так выражаются благопристойные дамы?

– Когда их к этому вынуждают – выражаются, – проговорила Ребекка. Она, сощурившись, всматривалась в темноту в том направлении, где исчез Висслер. – Он, пожалуй, человек с какими-то причудами. Робин Гуд девяностых годов! Готова поспорить, что он с гордостью будет рассказывать своим внукам о том, как не стал убивать двух пригодившихся ему придурков.

Штефан еле удержался от резкого ответа, вертевшегося у него на языке: Ребекка была сейчас расстроена и больна, к тому же испытывала сильный страх и не менее сильный гнев. А это было сочетание, при котором вряд ли можно было рассчитывать на ее благоразумие.

– Это неважно, – осторожно сказал Штефан. – Нам нужно спокойно обо всем поговорить, как только мы сядем в вертолет и наконец-то улетим отсюда.

В глазах Ребекки сверкнули искорки.

– Это что, твоя версия слов «возможно, он и прав»?

– Это моя версия слов «у нас сейчас есть более важные проблемы», – ответил Штефан.

– В самом деле? – Ребекка тихо засмеялась. – Сама бы я ни за что не догадалась.

– Ну так что? – спросил Штефан совершенно спокойно, но при этом сильно нахмурившись. – Мы же с тобой заодно.

– Да, и мы проиграли, – гневно сказала Ребекка. – Я думала, что ты более отважный человек.

– А я думал, что ты более справедливая, – парировал Штефан. Эти слова прозвучали резко. – Я…

Тут до него дошло, что сейчас может произойти, а потому он запнулся на полуслове и взял Ребекку за руку. От его прикосновения она слегка напряглась, но, по крайней мере, не отдернула руку.

– Скажи… мы что, могли сейчас с тобой поругаться?

Ребекка в течение нескольких секунд озадаченно смотрела на него.

– Похоже, что так, – наконец признала она. – Но это было бы не очень умно, да?

– Да, это было бы неумно, – согласился Штефан.

Он неожиданно обхватил ее руками за плечи и так сильно прижал к себе, что она с трудом могла дышать. Однако она не только не стала противиться, но и, наоборот, сама прижалась к нему.

Так они и сидели, прижавшись друг к другу, в течение некоторого времени. Каждый из них словно искал защиты у другого. Наконец Ребекка тихонько сказала:

– Думаешь, нам удастся отсюда выбраться?

– Конечно. – Штефан старался казаться гораздо более уверенным, чем был на самом деле. – Уж в этом я Висслеру верю. Если бы он хотел нас убить, то давно бы это сделал. Просто оставил бы нас там, да и все.

– Я не это имела в виду, – сказала Ребекка.

Штефан тоже сейчас думал совсем о другом.

– Русские сюда не придут, – успокаивающе произнес он.

– А волки?

– Глупости! – запротестовал Штефан. – Волки обычно не нападают на людей, и ты об этом знаешь. Тому бедняге в лесу, скорее всего, просто не повезло. Наверное, он чем-то раздразнил зверя. А может, это была волчица с волчонком и она решила, что ей нужно защищать своего детеныша.

– С каких это пор ты стал специалистом по волкам? – насмешливо спросила Ребекка.

– А я вовсе и не специалист, но кое в чем разбираюсь. Если бы они охотились здесь целой стаей, то обглодали бы того парня до косточек, или по крайней мере сильно искромсали, а не просто перегрызли бы ему горло. Кроме того, мы услышали бы крики, выстрелы…

Ребекка посмотрела на него затуманившимся взором.

– Ты не ахти какой враль, – сказала она. – Но твои попытки меня успокоить весьма трогательны.

Штефан подумал, что он, пожалуй, попытался успокоить не только ее, но и самого себя.

– Что же, интересно, это было? – спросил он. – Может, оборотень? Ты не знаешь, сегодня случайно не полнолуние?

Ребекка хихикнула, однако Штефан почувствовал, что она сделала это лишь ему в угоду. На самом деле от этой шутки ему стало не по себе.

Очевидно, существуют вещи, о которых лучше не упоминать всуе. Даже в шутку.

 

– Он уже должен лететь сюда, – сказал Висслер, отпуская кнопочку, включавшую освещение циферблата его наручных часов. Он тщательно натянул рукав своей зимней куртки на запястье и бросил долгий задумчивый взгляд на покрытое тучами небо к югу от них, как будто этот взгляд мог ускорить прибытие вертолета.

Впрочем, Штефан всего лишь предположил, что Висслер смотрел именно на юг. Пелена туч над долиной теперь стала еще плотнее. Было так темно, как будто они находились в замкнутом помещении без окон и дверей. Штефан окончательно потерял ориентацию, причем не только в пространстве, но и во времени. Он прикидывал в уме, что они сидели здесь на валунах и ждали наступления рассвета не более двух часов, однако ему казалось – нет, он был в этом почти убежден, – что они находятся здесь уже раз в сто дольше. Когда они покинули дом Баркова, то словно начали падать в черную дыру, в которой не существовало ничего привычного для них. И этой черной дыре не было ни конца ни края.

– Я нашел подходящее место для посадки, – продолжил Висслер, хотя ни Штефан, ни Ребекка никак не отреагировали на его слова и даже не повернулись к нему. – Отсюда до него минут десять, не больше, но нам, наверное, лучше прийти туда пораньше.

Его голос прозвучал слегка капризно, как у ребенка, который пытается привлечь внимание взрослых. Со стороны это казалось даже забавным. Однако и упорное стремление Штефана и Ребекки игнорировать Висслера вряд ли было разумным. Впрочем, они сейчас и были похожи на маленьких детей, заблудившихся в темноте в незнакомой местности.

– Ну так что?

Лишь по причине того, что брюзжащий голос Висслера начал действовать ему на нервы, Штефан все-таки поднялся и протянул руку Ребекке. Они, балансируя, стали осторожно спускаться с валунов. При этом несколько камней сорвались с места и с грохотом покатились вниз. Точнее говоря, это был даже не грохот, а звонкое постукивание – с таким звуком легонько ударяются друг о друга стеклянные бутылки, лежащие в одной сумке. В обычных условиях Штефан не обратил бы на этот звук ни малейшего внимания. Теперь же он показался Штефану грохотом пулеметной очереди, эхо от которой прокатилось по всей долине.

Похоже, не только у него возникли подобные ощущения. Висслер тоже заметно вздрогнул и бросил нервный взгляд в темноту. Его руки в перчатках невольно скользнули к висевшему на груди автомату. Он переступил с ноги на ногу, и снег при этом громко заскрипел.

– Куда идти? – спросил Штефан.

Висслер, посмотрев по сторонам, махнул рукой, как показалось Штефану, наугад, в темноту. Штефан не стал спрашивать, что там, впереди, кроме темноты, ночи и таящейся опасности. Они с Ребеккой просто пошли вслед за Висслером. Валуны за их спиной быстро растворились в темноте. Хотя в двух шагах ничего не было видно, Штефану казалось, что они углубляются в нетронутую, первобытную часть леса. Под ногами было совсем мало снега – очевидно, он с трудом пробивался сюда сквозь густые кроны деревьев. Эхо шагов стало звучать как-то иначе – более приглушенно, как будто вдруг исчезла целая гамма звуковых полутонов, хорошо различимых в обычных условиях.

Где-то очень далеко – хотя и не так далеко, как хотелось бы Штефану, – завыл волк. Штефан еле удержался от того, чтобы не вздрогнуть от испуга, а Ребекка остановилась как вкопанная и огляделась по сторонам, широко раскрыв от ужаса глаза. Несмотря на толстые перчатки, Штефан почувствовал, как напряглись в его ладони ее пальцы.

Висслер тоже остановился и повернулся к ним.

– Не переживайте. – Он явно пытался их успокоить. – Это все ерунда.

– Это не ерунда, это – волк, – возразила Ребекка. Ее голос дрожал.

– Но он далеко отсюда, – ободряюще сказал Висслер.

– Тот русский солдат, наверное, тоже так думал, – не согласилась с ним Ребекка.

Ее голос неожиданно стал каким-то другим, и Штефан осознал, что ей сейчас угрожало: ее жизненные силы были на исходе, а потому она балансировала на грани истерического припадка, хотя и отчаянно старалась не поддаться ему.

– Ничего с нами не случится, – произнес Штефан громко, пытаясь при этом казаться как можно более спокойным. – Они далеко отсюда.

Он посмотрел на Висслера, словно ища его поддержки. Американец незаметно кивнул, изобразил беспечную улыбку и похлопал ладонями по автомату.

– К тому же я начеку, – добавил он.

Штефан подумал, что эти слова прозвучали немного комично. Успокаивающе, но все равно комично. Если они и в самом деле встретят волков, то оружие вряд ли им поможет. Тому русскому оно не помогло, хотя он был вооружен лучше Висслера. Однако Штефан, конечно же, не стал озвучивать подобные мысли. Ребекка, похоже, снова взяла себя в руки, но наверняка пребывала в таком состоянии, при котором одно неосторожное слово могло спровоцировать всплеск эмоций.

Волк снова завыл, правда теперь Штефан даже обрадовался этому звуку: волчий вой хотя и был жутким и угрожающим, но доносился все же издалека и при этом явно не приближался.

– Пойдемте, – сказал Висслер бодрым тоном. – Уже недалеко.

Он протянул руку, но Ребекка тут же поспешно шагнула назад. Висслер, пожав плечами, опустил руку. Бросив сердитый взгляд на Штефана, он повернулся и зашагал вперед. Штефан невольно удивился тому, как этот человек мог ориентироваться в такой темноте. Он сам неминуемо заблудился бы, сделав буквально несколько шагов. Даже периодически повторяющийся вой волка не мог быть ориентиром: все звуки в этой чаще казалась какими-то странными и Штефану было понятно лишь то, что вой доносился издалека, но не ясно, с какой именно стороны.

Ему в голову пришла еще одна мысль, пожалуй самая жуткая из всех: если то, что Висслер рассказывал им о Волчьем Сердце, соответствовало действительности, в таком случае они, скорее всего, были первыми людьми, попавшими в эту долину за несколько последних столетий, а может и тысячелетий. Более того, здесь, возможно, еще никогда не ступала нога человека, и тогда они – что было маловероятно, но в принципе возможно, – были первыми людьми, оказавшимися в этой долине еще со времен сотворения мира. Подобное предположение отнюдь не ободрило Штефана, а, наоборот, усилило страх. Вероятно, потому, что эта местность была необычайно мрачной и вообще какой-то другой. Не считая того, что они могли здесь нормально дышать, эти места казались такими же опасными, как поверхность далекой неизведанной планеты.

Через некоторое время, показавшееся Штефану вечностью, Висслер наконец-то остановился и поднял левую руку. Правую руку он все это время держал на автомате. Штефан встал рядом с ним и бросил на него вопросительный взгляд:

– Мы уже пришли?

Висслер молча указал вперед. Там – буквально в нескольких шагах от них – виднелась покрытая снегом полукруглая поляна непонятно каких размеров. За ней что-то поблескивало – возможно, это была речка, которую они видели с гребня горы.

– Ну и где же вертолет?

Висслер мотнул головой вверх.

– Еще в пути. Как только станет достаточно светло, он приземлится здесь. Не переживайте. Мы скоро его услышим.

– Вы с ним на связи, – угрюмо предположил Штефан.

– Да, и связь непрерывна, – подтвердил Висслер.

Штефан спросил себя, почему это откровение Висслера удивило и даже рассердило его. Ведь Висслер вызвал вертолет еще несколько часов назад. Может, он и в самом деле все это время поддерживал контакт с пилотом. Мысль о том, что не у него, а у кого-то другого все-таки есть связь с внешним миром, пусть даже и такая эфемерная, делала еще болезненнее ощущение того, что он, Штефан, совершенно беспомощен и его судьба всецело зависит от других людей.

– Я могу оставить вас ненадолго одних? – серьезно спросил Висслер. – Я имею в виду: вы снова не отправитесь, куда вам вздумается?

Штефан пристально посмотрел на него, но Висслер был серьезен.

– Я не шучу, – сказал он. – У нас осталось не очень много времени. Русские заметят вертолет, как только он покажется над долиной. Я не знаю, какое у них есть вооружение, однако будет лучше, если мы заранее подготовимся к самому худшему сценарию.

– У русских может быть вертолет? – предположил Штефан.

– Пары ракет класса «земля-воздух» будет вполне достаточно, – заметил Висслер, но тут же ободряюще приподнял руку. – Не переживайте: люди, которые прилетят за нами, – профессионалы и они кое-что умеют. Но нам нельзя будет терять ни секунды. – Он указал вперед. – Ледяной покров на речке, по всей видимости, достаточно крепок и сможет выдержать десяток вертолетов. Но я хотел бы на всякий случай еще раз это проверить.

– Идите, не бойтесь, – язвительно напутствовал его Штефан. – Мы и с места не сдвинемся. Будем здесь стоять, как каменные изваяния, что бы ни случилось.

Висслера эти слова, похоже, не убедили, однако он решил не вступать в бессмысленную дискуссию, а направился через кусты к речке. Хотя покрывавшие небо тучи слегка расступились и стало уже не так темно, как раньше, Висслер пропал из виду уже через несколько секунд.

Штефан вновь почувствовал ненависть к этому человеку. Ему вдруг нестерпимо захотелось поднять с земли палку потяжелее и с размаху треснуть ею Висслера по черепу. Он напряг всю силу воли, чтобы не поддаться этому искушению и не наброситься сзади на американца. Слава Богу, понимание того, что Висслер все-таки обеспечивал им какую-то защиту, оказалось сильнее эмоций.

– Как ты думаешь, он… сказал правду? – спросила, запинаясь, Ребекка.

– О волках?

Ребекка покачала головой.

– О вертолете. Мы ведь для него всего лишь нежелательные свидетели.

– Мы для него всего лишь беспомощные свидетели, – поправил ее Штефан. – И абсолютно для него неопасны.

– Несмотря на все то, что нам известно?

– Мы ничего не сможем доказать, – заявил Штефан, хотя и не очень уверенно.

Когда он заговорил снова, его слова были направлены скорее на то, чтобы успокоить Бекки и самого себя, в действительности он сомневался в том, что говорил.

– Видишь ли, он, к сожалению, прав практически во всем. Мы не сможем ничего доказать. Поэтому ему не нужно нас убивать. Скорее, наоборот: наше исчезновение могло бы вызвать больше шуму, чем даже самые невероятные наши рассказы.

Ребекка посмотрела на него задумчиво и с таким выражением лица, что Штефану стало еще больше не по себе.

– Я и не знала, что ты можешь говорить так убедительно, – сказала она. – Однако у меня возникает вопрос: кого, собственно, ты хочешь убедить – меня или себя?

Он хотел что-то возразить, но она прервала его жестом руки.

– В это верится не дольше, чем летит плевок.

– Он уже давно мог бы нас убить, если бы ему это было нужно, – неуверенно произнес Штефан.

– Может, ему пока это не было нужно, – возразила Ребекка. – Возможно, он не хотел, чтобы мы попали к русским, потому что опасался, что они нас не убьют. Тебе такое не приходило в голову?

«Еще как приходило, и не раз!» – подумал Штефан, однако он пока над этим особо не размышлял, а потому еще не пришел к какому-либо выводу. Да в этом и не было смысла: они были в полной власти Висслера, а потому им оставалось только ждать и надеяться.

– Что-то его долго нет, – сказала Ребекка через некоторое время.

Штефан пожал плечами.

– Может быть, он просто тщательно проверяет лед, – ответил он. – А тебе что, хотелось бы, чтобы мы сами пошли туда и, чего доброго, угодили под прицел русского снайпера?

Она ничего не ответила, да он и не надеялся что-нибудь услышать от нее по этому поводу. Бекки была явно не в том настроении, чтобы выслушивать аргументы в защиту Висслера, и, пожалуй, она была в чем-то права. Тем не менее через несколько секунд молчания Штефан попытался продолжить разговор.

– Кроме того, ему, наверное, нужно дать указания пилоту, как посадить вертолет. Там очень небольшая площадка для посадки. Даже для вертолета.

Он по-прежнему не услышал от Ребекки никакого ответа – по той простой причине, что ее рядом с ним уже не было. Оглянувшись, Штефан увидел, как она мелькнула тенью среди деревьев на границе видимости – метрах в пяти-шести. Чертыхнувшись, он развернулся в ее сторону и стал звать ее по имени, но она не ответила.

– Черт возьми! – выругался Штефан и, посмотрев через плечо в том направлении, куда ушел Висслер, бросился вслед за Ребеккой.

– Вернись! – крикнул он, возможно, громче, чем было необходимо.

Во всяком случае, он звал ее достаточно громко для того, чтобы она его услышала. Однако Ребекка по-прежнему ничего не отвечала, а потому он, несмотря на опасность на что-нибудь натолкнуться в темноте, побежал еще быстрее и в конце концов догнал ее. Он схватил ее за плечо и попытался остановить, но Ребекка высвободилась таким резким движением, что Штефан от неожиданности растерялся.

– Ты что, с ума сошла? – спросил он. – Что на тебя нашло? Мы…

– Тихо! – прервала его Ребекка таким тоном, что Штефан тут же замолк. Через пару секунд она добавила: – Прислушайся!

Штефан напряг слух, но не услышал ничего, кроме естественного шума леса, а еще своего дыхания. Поскольку Бекки приложила указательный палец к своим губам, он продолжал молчать, лишь вопросительно глядя на нее. Она одной рукой указала на что-то позади него, а другой сделала жест, смысла которого он не понял.

– Там что-то есть, – наконец прошептала она.

Не дожидаясь его реакции, она двинулась в темноту. Штефан пошел за ней, нервно взглянув на опушку леса. Впрочем, поляну отсюда почти не было видно. Она казалась всего лишь серым пятном на черном фоне. Если бы они забрели еще дальше в лес, то в такой темени вполне могли бы заблудиться. Штефан невольно удивился тому, как Висслер умудрялся ориентироваться в такой темноте.

Ребекка неожиданно остановилась и подняла руку в предупреждающем жесте. Штефан прислушался и на этот раз действительно что-то услышал. Он не мог понять, что это за звуки, однако они показались ему… знакомыми. Но одновременно они были какими-то странными, словно являлись частью чего-то большего, что сейчас отсутствовало, а потому – вне этого большего – их было трудно распознать.

«Что же это такое?» Он не решился задать этот вопрос вслух, но его губы так четко его изобразили, что Ребекка поняла. Она пожала плечами, но Штефан почувствовал, что она слукавила. Ребекка явно поняла, что это были за звуки, и мысль об этом подействовала на Штефана успокаивающе, хотя он и сам не знал почему.

Она осторожно, почти на цыпочках, пошла вперед. Им в лицо дул хотя и не очень сильный, но ледяной ветер, от которого на глазах у Штефана выступили слезы. Он часто заморгал, вытер глаза и сжал челюсти. Много позже, когда он снова и снова будет мысленно возвращаться к пережитому в эти минуты, он осознает, что этот ветер, пожалуй, спас им жизнь. Но в данный момент он воспринимал его лишь как мучение.

Однако дальше случилось то, от чего он тут же забыл и о ветре, и о Висслере, и о русских, и – на пару секунд – о Ребекке, хотя она находилась рядом с ним. Он увидел настолько невероятное зрелище, что ему поначалу показалось, будто все это ему снится.

Перед ними находилась еще одна, совсем небольшая, поляна. Между кронами окружавших ее деревьев имелся просвет, сквозь который сверху беспрепятственно падал снег. Он образовал на поляне такой ослепительно-белый покров, что на его фоне Штефану тут же бросились в глаза два волка, сидевшие на противоположной стороне поляны. Они были видны так же отчетливо, как при ярком дневном свете. Кроме волков, на поляне находилось еще одно живое существо. Это был ребенок лет трех, максимум четырех. Он голышом ползал по снегу и, похоже, не боялся ни холода, ни сидевших рядом хищников, потому что звуки, которые еще издалека услышала Ребекка, были не чем иным, как его смехом.

Бекки оказалась права: те звуки, которые они слышали с гребня горы, действительно издавал ребенок.

Однако что-то тут было не так.

Во-первых, ребенок не испытывал ни малейшего страха.

Во-вторых, оба волка, сидевшие неподвижно, словно гранитные статуи, и наблюдавшие за малышом, явно не собирались на него нападать.

Можно было ожидать, что они набросятся на человеческого детеныша и разорвут его, но они смотрели на него совсем не так, как волки смотрят на добычу.

Они были больше похоже на тех, кто его…

Охраняет?

Это было просто невероятно!

Истории, в которых фигурировал ребенок, выросший под присмотром волков или других диких животных, были скорее из области фантастики и не имели отношения к реальной жизни.

Ребекка вполголоса ойкнула, и этот звук словно разрушил волшебные чары. Штефан вышел из оцепенения, а головы обоих волков повернулись в их сторону синхронными движениями. До этого момента волки не замечали присутствия людей из-за ветра, который не только относил в сторону запах чужаков, но и поглощал тихие звуки шагов Штефана и Ребекки. Теперь же волки увидели их.

Штефана охватил леденящий душу ужас. Ему показалось, что время остановилось. Оба волка неотрывно смотрели на него с Ребеккой, и еле заметное свечение их зрачков показалось Штефану дьявольским огнем. Раздалось зычное угрожающее рычание. Оно совсем не было похоже на рычание собаки – эти звуки были грозными и неописуемо мощными.

– О Господи! – прошептал Штефан. – Бекки, беги!

Она даже не тронулась с места. Ее взгляд был прикован к ребенку, который уже перестал ползать по снегу и смеяться и, наклонив голову, смотрел на Ребекку. На ее лице появилось какое-то странное, пугающее выражение. Штефан знал, что это означает.

Оба волка поднялись. Один из них, рыча, медленно направился к чужакам, а другой двумя поспешными прыжками – Штефан подумал, что это, наверное, самка, – оказался между ними и ребенком, явно готовясь защищать его.

– Бекки, беги! – еле выдавил из себя Штефан.

Она по-прежнему не двигалась, а потому Штефан поступил так же, как и второй волк: он быстро встал между Ребеккой и приближавшимся зверем. Это был лишь символический поступок, потому что он вряд ли смог бы дать действенный отпор, если бы волк и в самом деле напал на них. Штефан не очень-то много знал о волках, но уже одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы заметить, что они были намного мощнее и собак, и тех своих захудалых и присмиревших собратьев, которых Штефан раза два или три видел в зоопарке. Хотя ему доводилось видеть овчарок, которые были больше и мускулистее, чем эти два волка, он, тем не менее, еще никогда не встречал зверя, у которого был бы такой дикий, грозный и решительный вид. А потому Штефан понимал, что вряд ли сумеет защитить Ребекку. Если волк на них нападет, то поочередно убьет их обоих, причем ему на это понадобится, по всей видимости, только несколько секунд.

Как ни странно, волк все еще не нападал. Он лишь медленно, даже как-то нерешительно приближался к ним, тихонько рыча и ни на миг не спуская с них глаз. Он вполне мог оказаться рядом с ними одним-единственным большим прыжком, но он не стал этого делать. Видимо, он не собирался их убивать, да и вообще вступать в схватку. Своими действиями он лишь хотел заставить их убраться отсюда.

– Беги! – прошептал Штефан.

Он впился взглядом в глаза волка и понял, чего именно хотел от них зверь: чтобы они убрались отсюда. Волк явно давал им шанс. Последний шанс!

– Бекки, да беги же! – еще раз шепнул Штефан. – Пойми, они хотят всего лишь защитить ребенка!

Волк подходил все ближе. Ему оставалось сделать всего три шага. Два шага. Его бока подрагивали от напряжения, и он был теперь так близко, что Штефан мог видеть его чудовищный оскал: два ряда громадных зубов, достаточно мощных для того, чтобы запросто оттяпать человеку руку.

Штефан напрягся. Он прикинул, что вес животного был килограммов тридцать пять, а то и все сорок. Никаких шансов. Если волк бросится на него, то легко собьет с ног. А он ведь бросится. Секунды через две или три, не позже.

И вдруг в светящихся глазах волка что-то изменилось. Он словно учуял какую-то угрозу, но не понял, откуда она исходит.

– Беги же! – заорал Штефан. – Они…

Его слова заглушил прогремевший выстрел. Волк в ту же секунду был сбит с ног необычайно сильным ударом пули. Отлетев в сторону и пару раз перевернувшись, он шлепнулся на снег. Почти сразу же прозвучал второй выстрел, который сбил с ног второго волка.

Штефан обернулся и бросился назад, к Ребекке, чтобы повалить ее на землю и прикрыть своим телом. Но ее там уже не было. Но вместо того чтобы броситься бежать как можно дальше отсюда, что, с точки зрения Штефана, было бы вполне естественно, она побежала в противоположном направлении – мимо него, напрямик через поляну. Это для Штефана было настолько неожиданно, что он потерял на бегу равновесие и, неуклюже влетев в кусты, упал на колени, едва не растянувшись во весь рост. Ребекка закричала. Волк жалобно заскулил, а затем раздался плач ребенка. Это был очень странный плач. Казалось, он доносился из глотки дикого зверя, а не из человеческого горла.

Снова прогремел выстрел, однако по последовавшему глухому звуку Штефан понял, что пуля, так ни в кого и не попав, ткнулась в землю. Штефан с трудом поднялся на ноги и увидел, что буквально в метре от него из-за деревьев появился Висслер с автоматом в руках.

Второй волк перестал скулить. Он не только не был убит выстрелом, но и, пожалуй, не сильно ранен. Как бы там ни было, он с яростным рычанием вскочил на лапы, повернулся в ту сторону, где находился Висслер, и бросился к нему. Волку хватило одного прыжка, чтобы преодолеть поляну.

Висслер снова начал стрелять. На этот раз он переключил автомат со стрельбы одиночными выстрелами на стрельбу очередями и его оружие разорвало воздух непрерывным грохотом. Пули застучали по стволам окружающих поляну деревьев и, рикошетя, зашелестели по веткам кустарника. Часть пуль все-таки попала в волка, убив его еще в полете, однако энергии его прыжка все же хватило для того, чтобы он долетел до Висслера и сбил его с ног. Висслер рухнул навзничь на землю, а автомат вылетел у него из рук и упал куда-то в темноту.

Штефан одним гигантским прыжком оказался посреди поляны. Ребекка лежала на снегу, прикрыв ребенка своим телом. Ее куртка и волосы были в крови. Она не просто лежала, а отчаянно пыталась удержать дитя, которое изо всех сил старалось высвободиться. Ребенок царапался, кусал Ребекку и при этом скулил, подвывая.

– Бекки! – сердце Штефана лихорадочно заколотилось, когда он увидел, что ее лицо и руки испачканы в крови. – Что с тобой? Ты ранена?

– Помоги мне! – крикнула Ребекка, еле переводя дыхание. – Я не могу ее удержать.

Штефан, придвинувшись ближе, схватил брыкающегося ребенка за туловище, но тут же получил удар ногой в лицо такой силы, что у него потекла кровь из нижней губы. Он, тем не менее, держал ребенка мертвой хваткой, а Ребекка, воспользовавшись этим, сумела обхватить беснующегося ребенка так, что блокировала движения его рук и ног. Ребенок тут же попытался укусить ее за лицо, и ей пришлось резко отдернуть голову в сторону.

– Что с тобой произошло? – еще раз спросил Штефан. – Бекки!

– Со мной все в порядке! – ответила Ребекка. – Помоги мне. Она такая буйная!

– Но на тебе кровь…

– Это волчья кровь, – перебила его Ребекка. – Сама я не ранена.

Она говорила прерывисто, отдельными словами, изо всех сил прижимая к своему животу брыкающиеся ноги ребенка. Кроме того, ей приходилось как можно дальше отклонять голову в сторону, чтобы он ее не укусил.

– Черт побери, да заставьте вы это дитя замолчать! – крикнул Висслер.

Он уже выбрался из-под убитого им волка, поднял с земли автомат и подбежал к Штефану и Ребекке.

Бекки и в самом деле попыталась угомонить ребенка, однако он продолжал сопротивляться с такой энергией и такой яростью, что Штефан невольно содрогнулся. Этот ребенок вел себя как зверь, а не как человек. Когда Штефан попытался протянуть к нему руку, он так лязгнул зубами, что, пожалуй, откусил бы Штефану палец, если бы тот вовремя не отдернул руку.

– Перестань! – взмолилась Ребекка. – Пожалуйста, малышка, ну перестань же!

Ее слова, похоже, возымели обратный эффект. Девочка издала протяжный пронзительный вой и неожиданно ударила Ребекку по лицу. Ее ногти, которые были длинными, как у дикой кошки, и грязными, оставили на щеке Бекки четыре кровоточащие царапины. Ребекка охнула от боли, но не отпустила ребенка.

Висслер молниеносно наклонился вперед и звонко шлепнул ребенка ладонью по щеке – девочка тут же перестала кричать. Более того, она больше не била Ребекку и даже неожиданно прижалась к ней с такой же силой, с какой секунду назад вырывалась. Затем она начала тихонько плакать.

Ребекка прижала девочку к себе, отошла на шаг от Висслера и бросила на него гневный взгляд.

– Вы что, с ума сошли? – с негодованием воскликнула она. – Не смейте к ней даже прикасаться, чудовище!

– Наверное, мне следовало бы и вам дать пощечину! – Висслер был в гневе, он почти кричал. – Вы что, решили нас всех погубить? Что все это значит? Я приказал вам находиться возле поляны! – Он сердито помотал головой. – И о чем вы только думали?

Глаза Ребекки расширились.

– Думала? – недоуменно переспросила она. – Я… я услышала крики ребенка!

Висслер вздохнул.

– Понятно, – сказал он. – Этого следовало ожидать. И что вы теперь собираетесь с ним делать?

Ребекка в первый момент явно не сообразила, что он имел в виду. Не понял этого и Штефан.

– Вы, похоже, собираетесь взять его с собой, – продолжил Висслер. – Но это исключено.

– Что вы сказали? – переспросил Штефан.

Висслер бросил на него быстрый взгляд и снова посмотрел на Ребекку.

– Пожалуйста, выслушайте меня, – начал он. – Я понимаю, какие чувства вы сейчас испытываете, но…

– Сомневаюсь, чтобы вы это понимали, – перебила его Ребекка. – Вы – самый настоящий болван, если хотя бы на секунду вообразили, что я оставлю эту малышку здесь на произвол судьбы.

Висслер хотел что-то ответить, но в этот момент ветер донес до них протяжный тревожный вой. Вскоре такой же вой раздался уже с другой стороны. Всем троим сразу же стало понятно, что означают эти звуки.

– Ну и где же вертолет? – поспешно спросил Штефан, чтобы отвлечь Висслера от разговора с Бекки.

– Летит, – ответил Висслер. – Нам осталось ждать минут пять. Если только у нас будет столько времени… Русские наверняка услышали выстрелы. Черт возьми! Этого не должно было произойти!

– Как и многого другого, – гневно добавила Ребекка. Она выпрямилась и требовательно посмотрела на Висслера. – Если у нас осталось только пять минут, тогда нам следует поторопиться.

Висслер впился в нее взглядом, не произнося ни слова. Ребекка тоже молча смотрела на него. Штефан почувствовал, что спор между ними решится именно так: противоборством пристальных взглядов, с помощью которых в этот момент оценивали друг друга эти внешне столь неравные соперники. Висслер до сего момента претендовал на статус вожака и прекрасно справлялся с этой ролью. Это признавала и Бекки, ведь он действительно был сильнее, целеустремленнее, возможно, умнее и, безусловно, безжалостнее и Штефана, и ее. Однако сейчас все это уже не имело значения. Появление беспомощного плачущего ребенка, которого Бекки прижимала к своей груди, в корне изменило ситуацию, ибо это дитя разбудило в ней древние инстинкты, против которых были бессильны все тщательно отработанные навыки Висслера, его беспощадность и с таким трудом поддерживаемый авторитет. У Бекки эти инстинкты проявлялись, пожалуй, гораздо сильнее, чем у большинства других женщин. Висслер, конечно же, этого не знал, а вот Штефан был уверен: что бы сейчас ни говорил и ни делал американец, он не принудит Бекки оставить ребенка. Единственное, что Висслер мог сейчас сделать, – это пристрелить Бекки.

Но это, по-видимому, стало понятно и американцу: уже через несколько секунд он повернулся и пошел прочь.

 

К востоку от них над гребнем горы, край которого был словно отчерчен под линейку, появилась тонкая светло-серая полоска – начинался рассвет. Вскоре эта полоска должна была постепенно распространиться на все небо, и тогда станет совсем светло. Однако вертолета все еще не было слышно.

– Пять минут уже давно прошли, – сказал Штефан. – Ну и где же, черт возьми, ваш вертолет?

– Еще недостаточно светло, – ответил Висслер. В его голосе чувствовались одновременно и нетерпение, и раздражение.

– И насколько же должно быть светло? – спросил Штефан. – Настолько, чтобы русские смогли выпустить по вертолету свои ракеты?

Висслер бросил на Штефана враждебный взгляд.

– Русские – не главная наша проблема, – сурово произнес он.

Висслер на стал пояснять свою реплику, но Штефану тут же показалось, что вой волков стал звучать громче. С тех пор как они втроем покинули маленькую поляну в лесу, жуткий заунывный вой волчьей стаи не прекращался ни на секунду. Кроме того, Штефану казалось, что в этом хоре звучали все новые и новые голоса. Он тщетно пытался отогнать от себя мысль, что волки между собой разговаривают.

– Видите деревья вон там? – Висслер показал рукой в сторону реки.

Штефан, вглядевшись, различил лишь какие-то тени, тем не менее кивнул.

– Их ветви простираются едва ли не до середины реки, – продолжал Висслер. – И с этой стороны тоже. Думаю, что просвет между ними – метров двенадцать-пятнадцать, не больше. Диаметр винта вертолета – девять метров. Если пилот сделает хоть малейшую ошибку или же если вертолет хоть чуть-чуть снесет в сторону резким порывом ветра – ему конец. А потому он не может садиться при таком освещении.

Штефан подумал, что Висслер, пожалуй, прав. Но от этого ему не стало легче. Пять минут превращались в целую вечность. Ему уже казалось, что если они и сумеют продержаться эти «пять минут», то разве что каким-то чудом. Штефан чувствовал, что его и физические, и душевные силы уже на исходе.

Еще раз взглянув на реку, он повернулся и подошел к Ребекке, стоявшей в нескольких шагах позади него. Девочка перестала плакать и спокойно лежала на руках у Бекки. Штефану поначалу даже показалось, что ребенок уснул. Но, подойдя ближе, он увидел, что глаза девочки широко открыты и она с любопытством и совершенно без страха смотрит в лицо Ребекки. Похоже, она поняла, что Ребекка не представляет для нее никакой опасности.

– Она ранена? – спросил Штефан.

– Думаю, что нет.

Ребекка лишь на мгновение взглянула на него и сразу же снова уставилась на девочку, которую она держала на руках как младенца, хотя девочка уже явно вышла из этого возраста и по размерам, и по весу. Лицо Ребекки расплылось в ласковой, нежной улыбке.

Штефану же было совсем не до улыбок. Скорее, наоборот. Он знал, что, даже если они и выберутся отсюда живыми, у них начнутся другие, не менее серьезные проблемы.

– Наверное, у нее сильное нервное потрясение, – предположил он.

– Да, возможно, – ответила Ребекка. – Бедняжка! Ей, конечно же, было ужасно страшно. Интересно, живы ли ее родители?

Она, по всей видимости, предполагала, что волки убили родителей девочки, а ее саму унесли с собой. Вроде бы вполне разумное предположение. Однако Штефан почему-то не мог в это поверить. Что-то тут было не так. Теперь, когда девочка лежала на руках у Бекки, она казалась вполне нормальным, спокойным ребенком, но Штефан тут же вспомнил, как девочка вела себя, когда они с Ребеккой пытались ее утихомирить: она бесновалась, словно дикий зверь. Даже издаваемые ребенком звуки были какими-то звериными, а не человеческими. А еще она попыталась укусить его, причем совсем не так, как кусается разозлившийся ребенок, нет, она попыталась цапнуть его так, как это сделал бы… волк?

– Бред какой-то! – буркнул Штефан.

Он произнес эти слова довольно громко, и Ребекка тут же вопросительно посмотрела на него:

– Что?

– Мне просто интересно, как долго она пробыла среди волков.

– Со вчерашнего вечера, – ответила Ребекка.

– Откуда ты это знаешь?

– Ты же сам слышал ее плач, так же как и я, хотя вон тот придурок все еще утверждает, что это были волки. Возможно, она заплакала, когда волки набросились на ее родителей.

И эта мысль была вроде бы вполне резонной. И опять что-то не сходилось. Эта девочка явно пробыла среди волков дольше, чем всего лишь несколько часов. Намного дольше.

– Ты не сможешь оставить ее у себя, – неожиданно заявил Штефан.

Ребекка – хотя и не очень убедительно – сделала вид, что не поняла смысла этих слов.

– О чем ты? – спросила она.

– Об этой девочке. Как только мы выберемся отсюда, нам придется поместить ее в соответствующее учреждение, – сказал Штефан. – И ты это знаешь.

– Сначала нужно отсюда выбраться, – заметила Ребекка. – К тому же мы не знаем, живы ли ее родители.

– Это нас и не касается, – возразил Штефан чуть более резким тоном. – Так или иначе, мы не сможем оставить этого ребенка у себя.

С лица Ребекки на одну секунду исчезла улыбка, и еще одну секунду Штефан видел в ее глазах ту же твердость и непреклонность, какая была в них во время ее последнего спора с Висслером. Ни Ребекка, ни Штефан теперь не станут ввязываться в подобную дуэль, хотя Штефан понимал, что проиграл бы ее, если бы она состоялась.

– Мы разберемся с этим вопросом, как только выберемся отсюда, – серьезно сказал он.

– Да, конечно, – согласилась Ребекка.

Штефан тут же осознал, что они не будут ни с чем разбираться – по той простой причине, что им не с чем было разбираться. Ребекка стояла с этим большим «младенцем» на руках и, несмотря на свой жалкий вид – разорванную одежду, засохшую кровь на лице, воспаленные глаза, растрепанные и испачканные кровью волосы, – выглядела такой счастливой, как никогда в жизни, а потому Штефану хватило и одного взгляда на нее, чтобы понять, что она уже приняла решение. Она даже не станет обсуждать этот вопрос и тем более не позволит диктовать себе условия. Для Бекки сложившаяся ситуация была простой и понятной: судьба подарила ей этого ребенка в качестве компенсации за то, что она потеряла своего ребенка несколько лет назад, и никакая сила в мире не заставила бы ее отказаться от него. Больше не говоря ни слова, Штефан вернулся к Висслеру.

– Она сумела успокоить ребенка, – сказал Висслер. – Прекрасно. Ваша супруга умеет обращаться с детьми. У вас есть дети?

Если бы Висслер был хотя бы наполовину таким профессионалом, каким его считал Штефан, то он, черт возьми, наверняка уже догадался бы, что у них нет детей, и, возможно, даже понял бы почему. Тем не менее Штефан спокойно покачал головой и сказал:

– Нет.

– Вот-вот прилетит вертолет. – Висслер сменил тему разговора. – Я его уже почти слышу.

– С этим ребенком что-то связано, ведь так? – неожиданно спросил Штефан.

При этом он посмотрел Висслеру прямо в глаза, однако американец либо в совершенстве владел своими эмоциями, либо действительно не знал, что имел в виду Штефан. Появившееся на его лице вопросительное выражение выглядело абсолютно естественным.

– О чем вы?

– Я не слепой, Висслер, – Штефан был необычайно серьезен, хотя мысленно и спрашивал себя, не выглядит ли он сейчас смешным, – и не глухой. И помню то, что вы говорили раньше. Вы про эту девочку что-то знаете.

Висслер еще секунды две-три продолжал изображать искреннее удивление, но затем, почему-то сначала бросив быстрый взгляд на Ребекку, сказал Штефану:

– Не про этого ребенка, а про таких детей, как он.

– Что означает «таких детей, как он»?

Висслер пошарил быстрым и нервным взглядом по небу над рекой и лишь затем ответил:

– Это всего лишь слухи. Так, глупая болтовня! Во всяком случае, я придерживался такого мнения вплоть до последних событий. Помните, что я вам рассказывал об этой долине и о местных жителях?

– Кое-что помню, – насмешливо сказал Штефан.

– Местные жители – очень суеверные люди, – продолжил Висслер. – Они хоть и христиане, но, знаете ли, это не мешает им верить в призраков и злых духов. Да и вообще во все то, над чем мы, цивилизованные люди, смеемся, – в чертей, вампиров, ведьм, оборотней…

– Понятно, – произнес Штефан с сарказмом. – Вы хотите сказать, что мы как раз и наткнулись на семейку оборотней?

– Нет, – Висслер говорил уверенно. – На жертву для оборотней.

– Что?!

Висслер решительно закивал головой.

– Да, именно так! – заявил он. – Я вам тогда еще не все рассказал про Волчье Сердце. Думал, что это не так уж важно. Однако главное во всей этой истории то, что местные жители по-настоящему верят, будто в этой долине живут оборотни.

– Это просто смешно! – воскликнул Штефан.

– Конечно! – согласился Висслер. – Для нас, для вас, для меня и для всего так называемого цивилизованного мира, находящегося очень далеко отсюда. Но не для местных жителей. Они уже сотни лет живут рядом с этой долиной и в течение столетий верят в подобные вещи. У них своего рода… договор.

– Договор?

Хотя Штефан уже понял, к чему клонит Висслер, сама мысль об этом показалась ему такой чудовищной и невероятной, что ему просто не хотелось в это верить.

– Они дают волкам то, что те хотят, а волки в свою очередь не трогают их.

Штефан недоверчиво посмотрел на американца:

– Вы… вы хотите сказать, что они приносят им в жертву своих детей?

Он невольно произнес эти слова громче, чем хотел, и тут же испуганно оглянулся и посмотрел на Ребекку. Она стояла всего в нескольких шагах от них, однако все ее внимание было сконцентрировано на ребенке, а потому она, по-видимому, не слышала их разговора. И слава Богу!

– Не всех своих детей, – ответил Висслер. – Лишь некоторых, да и то в строго определенные моменты. Впрочем, ничего более конкретного я не знаю. Я, в общем-то, еще несколько минут назад считал все это вымыслом, но теперь… Я слышал, что в одну из ночей – раз в году – они приносят ребенка к границе долины, откуда его забирают волки.

– Но это же…

– Варварство? – перебил его Висслер и тут же кивнул. – Безусловно! Еще какое варварство! Сейчас хоть и XX век, но время человеческих жертвоприношений, похоже, пока еще не кануло в Лету.

Штефана так и подмывало сказать, что Висслер тоже имеет самое непосредственное отношение к подобным жертвоприношениям, так что пусть не скромничает, однако он все-таки сдержался. Мало того что эта история шокировала Штефана – она сделала их положение еще более сложным.

– Моя жена не должна об этом узнать, – предупредил Висслера он. – Вы меня поняли?

Прежде чем ответить, Висслер бросил на Ребекку долгий задумчивый взгляд.

– Думаю, что понял. – Он кивнул. – Вертолет уже близко. Слышите?

Штефан прислушался, но Висслер, по-видимому, обладал гораздо более тонким слухом, и прошла почти минута, прежде чем Штефан наконец-то различил среди тихих лесных шорохов и завывания ветра новый звук – хотя и еле слышный, но уже распознаваемый шум вертолетного винта.

– Пора! – решительно сказал Висслер. – Пойдемте!

Они вышли из-за деревьев на открытое пространство. Штефан внезапно снова почувствовал, каким ледяным был ветер. А еще ему пришло в голову, что в своей темной одежде он был прекрасной мишенью на фоне покрытого ослепительно белым снегом берега речки. Хотя, не считая убитого волком солдата, русские пока никак себя не проявили, это отнюдь не означало, что они не находятся где-нибудь рядом.

Штефан нервно посмотрел вверх: звук вертолетного винта становился все громче, но самого вертолета еще не было видно. Возможно, он летел совсем низко над деревьями, чтобы на него невозможно было навести ракету. Если это действительно так, то тогда они увидят его лишь тогда, когда он начнет садиться.

Или начнет по ним стрелять.

Ибо кто им сказал, что это не русский вертолет?

– Что это? – неожиданно спросила Ребекка. Ее голос был таким испуганным, что Штефан и Висслер одновременно и очень быстро повернулись к ней. – Прислушайтесь!

– Это вертолет, – пояснил Висслер, но Ребекка тут же отрицательно покачала головой.

– Я не про это, – сказала она. – Волки! Они перестали выть.

И только тут Штефан заметил, что волчьи завывания стихли так же внезапно и согласованно, как и начались, и от этого стало еще страшнее. Штефан, нервничая, подумал, что, возможно, этому есть очень простое объяснение: наступил рассвет и, наверное, именно в это время суток волки как раз и перестают выть на луну. А может, они просто услышали шум, издаваемый вертолетом, и испугались.

Однако было и еще одно, более неприятное объяснение. Штефану оно пришло в голову как раз в тот момент, когда он увидел на опушке леса позади Ребекки какую-то тень.

Это был волк.

И не просто какой-то там волк, а самый крупный и матерый из всех, каких Штефан когда-либо видел. Этот зверь был просто огромным и весил как минимум в два раза больше, чем те волки, которых Висслер убил на поляне. У зверя был густой черный мех с узким белым пятном на груди, а лапы были больше ладони Штефана. Да, это был явно самый ужасный из всех волков, которых Штефан когда-либо видел или даже мог себе представить. Его морда была широкой, затупленной, а в жуткой оскаленной пасти виднелись острые смертоносные клыки. А еще у него были необычайно большие, стоявшие торчком уши, которые придали бы даже несколько комичный вид какому-нибудь другому зверю – другому, но не ему. Однако самыми ужасными были глаза волка – огромные и выпуклые, как у кролика, больного миксоматозом. Они выражали что-то такое, от чего у Штефана от ужаса побежали по спине ледяные мурашки. В этих глазах чувствовалась та же неудержимая ярость, какую Штефан видел в глазах у волка, убитого на поляне. Но, кроме ярости, в них ощущалось что-то еще, чего Штефан никак не мог понять. Впрочем, он и не хотел этого понимать, потому что тогда ему пришлось бы переосмыслить все свои представления о жизни. Этот волк был не просто зверем – он был чем-то несравненно бо льшим.

Позади черного волка-великана показался еще один волк, а за ним еще один. Их появление вывело Штефана из охватившего его на несколько секунд оцепенения. Волков было уже не трое: с разных сторон стали доноситься шорохи и Штефан заметил среди деревьев новые проворные тени. Стая, вой которой они недавно слышали, явилась сюда.

– Бегите! – заорал Висслер.

Ребекка и Штефан одновременно повернулись, намереваясь бежать, а Висслер молниеносно сорвал с плеча автомат и, почти не целясь, выпустил по опушке леса короткую очередь.

Это послужило волкам своего рода сигналом. В следующее мгновение опушка леса и берег речки словно взорвались, все пространство вокруг утонуло в шуме и хаосе стремительных движений. Висслер снова выстрелил из автомата. Бекки и Штефан бросились наутек. На миг показалось, что волки окружили их со всех сторон. Замелькали вспышки оранжевого пламени. Волки зарычали, и ребенок на руках у Бекки опять начал плакать, издавая все те же жуткие скулящие звуки. Штефан лишь краешком своего сознания уловил, что шум вертолетного винта стал немного громче. Все это, казалось, произошло не просто очень быстро, а словно в мгновение ока, поскольку эти сцены и чувства мелькнули в сознании Штефана еще до того, как они с Ребеккой успели сделать хотя бы один шаг.

Ему даже не пришлось особенно раздумывать, куда именно нужно бежать. Волки (Штефан, быстро оглянувшись, в ужасе заметил, что их было не меньше десятка) рванулись вслед за ними с трех сторон. Впереди простиралась замерзшая река. До деревьев на ее противоположном берегу было не меньше двадцати метров. Даже если им каким-то чудом удастся добежать до того берега, у них уже не будет сил вскарабкаться на деревья. Не только сил, но и времени.

Висслер выпустил из автомата еще одну очередь. Пули задели как минимум одного волка (судя по резкому визгу, тут же утонувшему в рычании всей стаи), но его собратья по-прежнему стремительно неслись вперед. Висслер, описав автоматом дугу, выпустил короткую очередь – прозвучали лишь два или три выстрела, – чтобы не израсходовать сразу все боеприпасы. Еще один волк, взвыв, рухнул на снег. Затем Висслер повернулся и бросился огромными прыжками вслед за Штефаном и Ребеккой.

Однако волки бежали быстрее.

Первый из них, с силой оттолкнувшись задними лапами от земли, прыгнул на бегущего Висслера. Тот, в последний миг инстинктивно почувствовав опасность, на бегу уклонился от прыгнувшего зверя. Точнее, почти уклонился. Вместо того чтобы сбить Висслера с ног, волк лишь зацепил его, заставив споткнуться, а сам с гневным рыком пролетел мимо и, опрокинувшись, рухнул на снег. Висслер невольно неуклюже шагнул в сторону, но сумел удержаться на ногах. Он тут же пристрелил прыгнувшего на него волка и сразу же развернулся, чтобы дать отпор следующему.

Этим зверем оказался черный великан, которого Штефан с самого начала интуитивно воспринял как вожака стаи. Висслер выстрелил по нему в упор. Очередь, если бы она попала в волка, разорвала бы его в клочья. Однако раздался все лишь один выстрел: магазин был пуст. Пуля ударила волка в бок, отбросила его назад и оставила на его шкуре кровавый след.

Зверь тут же вскочил на ноги, но и Висслер отреагировал с нечеловеческой быстротой: он молниеносно подскочил к волку, с размаху стукнул автоматом его по черепу, затем ударил еще несколько раз. Зверь, взвыв, распластался на снегу. Но на этот раз он уже не поднялся.

Штефан и Ребекка тем временем добежали до берега реки. Штефан бежал не так быстро, как мог, – он не хотел, чтобы Ребекка отстала. Тем не менее он достиг берега на несколько секунд раньше ее и бросился бежать по ровной, как зеркало, поверхности реки. Лед был покрыт лишь тонким слоем снега, явно недостаточным для того, чтобы ступни не скользили. Штефан поскользнулся, отчаянно замахал руками и, рухнув на лед, не в силах остановиться, докатился по инерции до середины реки. Бежавшую прямо за ним Ребекку постигла та же участь. Но ей как-то удалось перевернуться в падении, и она упала не на ребенка, а на спину, стараясь защитить девочку от удара об лед. Однако Ребекка не смогла удержать малышку, которая упала на лед и по инерции проскользила еще пару метров.

Когда Штефан приподнялся на четвереньки, волки были уже совсем близко. Ребекка тоже приподнялась и с отчаянной поспешностью поползла к ребенку, но так и не успела дотянуться до него: огромный волк одним прыжком оказался над плачущей девочкой, широко расставив ноги, стал над ней и попытался цапнуть Ребекку за руку. Бекки еле удалось вовремя отдернуть руку, однако Штефану показалось, что волк в действительности и не хотел ее кусать. Его агрессивный выпад был просто предупреждением – не более того.

И вообще в этом нападении было что-то не так. Волки уже давно могли бы прикончить их всех, тем не менее они – пока что? – даже не нападали на них. Четверо или пятеро темно-серых хищников остановились рядом с Ребеккой и Штефаном, и еще столько же волков окружили Висслера, но не трогали и его. Это было какое-то… ненастоящее нападение. Если бы волчья стая действительно стремилась их уничтожить, то они уже давно были бы мертвы. И вдруг до Штефана дошло, что это все означает!

– Им нужен только ребенок! – крикнул Висслер. – Отойдите от него! Назад! Ради Бога, отойдите от ребенка!

Эти слова предназначались прежде всего Ребекке, которая к тому моменту поднялась на ноги и, скользя и еле удерживая равновесие, пыталась приблизиться к девочке. Она не обратила на крики Висслера никакого внимания. Более того, Штефан был уверен, что она даже и не отдает себе отчета, какой опасности сейчас подвергается. Волк мог убить ее одним движением своих мощных челюстей – а если и не этот волк, то любой из его собратьев, стоящих вокруг. То, что они до сих пор еще этого не сделали, было просто каким-то чудом. Но как долго они будут бездействовать?

– Отойдите от ребенка! – еще раз крикнул Висслер. Он, пятясь, спустился с берега и теперь шел по льду реки, непрерывно поворачиваясь то вправо, то влево и описывая дугу автоматом с пустым магазином. – Да поймите же вы: им нужен только ребенок!

Однако его слова возымели совершенно противоположное действие: Ребекка вдруг вскрикнула и, бросившись к волку, преграждавшему ей путь к ребенку, ударила зверя ногой. Ее движение было таким внезапным, что даже волк с его молниеносной реакцией не успел отреагировать. Нога Ребекки попала зверю по челюсти и отбросила его от девочки. Сама же Ребекка, поскользнувшись и потеряв равновесие, упала, но тут же перекатилась по льду и накрыла своим телом плачущего ребенка. Но уже через мгновение ей пришлось взвыть от боли: отброшенный ею волк метнулся к ней и впился зубами ей в плечо.

Штефан попытался было подбежать к ней, но один из волков тут же бросился на него и повалил на лед. Оглушенный падением, Штефан наугад ударил рукой и, почувствовав, что попал, тут же попытался подняться на ноги. Однако он снова поскользнулся и упал. Его тут же атаковали сразу три волка. Они впились зубами ему в икру, предплечье и плечо, и он почувствовал, как по его коже потекла теплая кровь. Затем прямо перед его глазами появилась мохнатая волчья морда и зверь попытался вцепиться ему в горло. Штефан отчаянно отпрянул от волка, схватился обеими руками за мех на голове волка и изо всей силы попытался оттолкнуть зверя от себя. Еще один волк впился зубами Штефану в ногу. Штефан невольно вскрикнул. От боли у него как будто прибавилось сил. Он решительно отшвырнул от себя волка, пытавшегося схватить его за горло, и, согнув вторую ногу, с силой ударил ею другого волка в висок. Зверь, взвыв, отпустил его ногу и отскочил от него.

Однако подняться на ноги Штефан уже не смог: раненая нога просто не выдержала его вес. Опять упав, он больно ударился о твердый как камень лед и почувствовал, как из носа и разбитой губы сочится кровь. Один из волков напал сзади и вырвал кусок из его куртки. Штефану показалось, что ему в спину впилось с полдюжины раскаленных гвоздей, но у него теперь уже не было сил даже на то, чтобы закричать.

Вдруг над ним появился Висслер. Одежда американца была изорвана в клочья, и во многих местах были видны кровоточащие раны. Несмотря на это, он и не думал отступать и сражался с такой свирепостью, какой могли бы позавидовать даже четвероногие хищники. Ударом тяжелого сапога Висслер отбросил в сторону волка, повалившего Штефана на землю, и почти одновременно с этим саданул стволом автомата другого волка, который, взвизгнув, отскочил.

Затем Висслер молниеносно наклонился над Штефаном, одним рывком поднял его на ноги и потащил за собой. «Мы все еще живы», – подумал Штефан то ли с облегчением, то ли с удивлением. Ребенок вопил изо всех сил, а куртка Ребекки была вся в крови, но на этот раз в ее собственной.

Висслер отпустил руку Штефана и, склонившись к Ребекке, попытался оттащить ее от ребенка. Однако с таким же успехом он мог бы попытаться вырвать дерево с корнями. Ребекка, обеими руками крепко прижимая девочку к груди, лягнула Висслера ногой. Он отшатнулся назад, чертыхнулся и рухнул на четвереньки под тяжестью тела прыгнувшего на него сзади волка.

Это был черный волк-великан. От столкновения с Висслером он поневоле отлетел назад, но тут же вскочил на ноги и снова прыгнул на пытавшегося подняться Висслера. Американец врезал волку автоматом по челюсти и, когда тот, взвыв от боли, отпрыгнул, стукнул его сапогом в бок. Затем Висслер попытался еще раз ударить зверя автоматом, но волк сумел увернуться от удара и, бросившись вперед, впился зубами своему противнику в руку.

Висслер бешено заорал. Это был ужасный, душераздирающий крик, переросший в пронзительный истерический визг, который на долю секунды достиг такой громкости и высоты, что перестал быть похожим на человеческий. Затем он стих так внезапно, как будто кто-то нажал на невидимый выключатель. Дальше все происходило, словно при замедленных съемках. Висслер медленно наклонился вперед, прижимая к груди окровавленный обрубок руки, а волк, отскочив, пятился от него. В зубах у волка блеснул черный металл автомата, а еще из пасти торчала окровавленная человеческая кисть.

Затем волк, пронзительно взвыв, резко повернулся и бросился со своим трофеем прочь. В голове у Штефана мелькнула мысль, что сейчас на них набросится вся остальная стая. Уже ни на что не надеясь, он прикрыл своим телом Бекки и ребенка, закрыл глаза и мысленно попросил Бога о том, чтобы все произошло как можно быстрее. Он боялся смерти, но еще больше боялся мучений, которые ему сейчас предстояло пережить.

Когда волки бросились к ним, откуда-то сверху затарахтел пулемет.

Штефан открыл глаза. К ледяному ветру добавился воющий вихрь, дунувший прямо с неба и моментально очистивший лед речки от тонкого снежного покрова. Между ними и волками ото льда откалывались и подлетали на метр ледяные осколки. Как минимум один из волков был убит, а остальные, поняв, что им не справиться с этим новым, внезапно появившимся противником, резко развернулись и бросились наутек.

Пилот не стал стрелять им вслед. Несущий винт пронзительно завывал, вертолет опускался все ниже и ниже и наконец приземлился на лед в нескольких метрах от Штефана, Ребекки и Висслера. Штефан, не успев даже облегченно вздохнуть, потерял сознание.

 

Часть 2

 

Штефан задумчиво смотрел на нескольких мужчин и женщин, сидевших в приемном отделении напротив него на дешевых пластмассовых стульях. Их лица выражали примерно те же чувства, какие испытывал и он сам: разочарование, нервозность, быть может, некоторый испуг, но больше всего – скуку. Два или три лица были ему знакомы: он уже десять дней регулярно приходил сюда и, похоже, был не единственным, кто решил, что лучше ежедневно тратить время на дорогу в больницу и затем еще два или три часа – а если не повезет, то и дольше – сидеть в ожидании своей очереди, чем лежать на больничной койке, каждое утро подвергаясь всевозможным процедурам.

Иногда ему казалось, что он поступил неправильно. И в самом деле, он ведь все равно проводил большую часть дня здесь, в больнице, – то в этом коридоре, то в одном из трех лечебных кабинетов, то у кровати Ребекки двумя этажами ниже. Нескольких часов, проводимых им каждый день дома, явно не хватало на выполнение накопившейся работы, которую ему не пришлось бы делать, если бы он лежал в больнице.

По привычке потянувшись правой рукой к своему левому предплечью, он поднял глаза и посмотрел на красный светящийся цифровой индикатор над дверью: двадцать девять. Следующим был его номер в очереди. Прикосновение к ране причинило боль, но он, несмотря на это, продолжал кончиками пальцев слегка водить по руке, массируя мускул. Хотя эта рана была не такой глубокой, как на ноге, она причиняла ему гораздо больше хлопот. Почти любое движение рукой вызывало боль, и еще ни одна ночь не прошла без того, чтобы он, ворочаясь во сне и поневоле задевая руку, не проснулся несколько раз от боли.

Однако сейчас ему вряд ли стоило на что-то жаловаться. Если вспомнить, в какой ситуации находились они с Ребеккой четырнадцать дней назад, когда вертолет приземлился на замерзшую речку где-то в Боснии, казалось чуть ли не чудом, что он сидит сейчас в приемном отделении больницы за тысячу километров от того места и чувствует всего лишь терпимую боль в плече и беспросветную тоску.

Штефан ненавидел долгое ожидание. Впрочем, он давно уже привык ждать: ему в силу особенностей его работы часто приходилось ждать часами, а то и сутками требуемого естественного освещения или же других необходимых условий, чтобы наконец сделать редкий снимок.

Однако привычка ждать отнюдь не означала, что ему это нравилось делать.

Нет, не нравилось, особенно учитывая то, что было много других занятий, которые были ему интересны. «Например, – подумал он с сарказмом, – можно было бы поехать домой и прослушать на автоответчике штук восемьдесят записанных сообщений и при этом решить, какие из них просто проигнорировать, а на какие придумать ту или иную отговорку». Хотя он все еще сомневался, правильно ли поступил, настояв на амбулаторном лечении, у него уже не было никаких сомнений относительно того, что он совершил ошибку, растрезвонив о своем возвращении из Боснии. То, что они с Бекки работали как независимые репортеры, отнюдь не означало, что никто не претендовал на их время и на результаты их работы.

Пока ему удавалось ограждать Ребекку от назойливых коллег, однако это не могло продолжаться бесконечно. Акулы пера учуяли, что тут пахнет сенсацией, и непременно хотели каким-то образом приобщиться к этому. Теперь Штефан сам стал одним из персонажей сенсационной истории, и это позволяло ему пока не быть одной из этих акул, но когда-то эта отсрочка должна была закончиться. Штефан периодически задавался вопросом: стали бы они с Бекки вести себя так же, как эти журналисты, если бы тоже сейчас жаждали сенсации? И неизменно приходил к одному и тому же неприятному, но однозначному ответу: да, стал бы.

Наверное, было очень правильно, что им довелось побывать по ту сторону репортерского фотообъектива, и, возможно, они будут помнить об этом, когда все уже останется позади и они снова станут акулами пера, вовлеченными в никогда не прекращающуюся охоту за новостями и сенсациями. Возможно. А может, и нет. Ничто не забывается так быстро, как благие намерения. Даже те, которые появляются в силу собственного печального опыта.

Ход его мыслей был нарушен жужжанием зуммера. Штефан поднял глаза и увидел, что на цифровом табло теперь светится его номер. Он поспешно положил на стол журнал, который перед этим держал раскрытым у себя на коленях, но так и не удосужился начать читать, поднялся со стула и зашел в кабинет, где проводился медосмотр.

Врача там еще не было. Прежде чем медсестра успела произнести хотя бы слово, Штефан расстегнул рубашку, стащил ее с себя и затем, присев, закатал левую штанину брюк. Медсестра нахмурилась, но так ничего и не сказала. Она, наверное, была новенькой: он раньше ее здесь ни разу не видел. Пожалуй, она еще не привыкла к таким понятливым пациентам, как он. Впрочем, Штефан разделся сам и без напоминаний не потому, что хотел облегчить ей работу или произвести на нее хорошее впечатление, – он всего лишь хотел как можно быстрее пройти предстоящую неприятную процедуру.

Медсестра положила серый скоросшиватель с его именем и длиннющим номером на обложке на простой письменный стол, стоявший рядом с топчаном для больных, раскрыла скоросшиватель и, не говоря ни слова, вышла из кабинета. Штефану опять пришлось ждать. Он, проверяя свою силу воли, старался не смотреть на часы, однако ему показалось, что прошло не менее десяти минут, прежде чем дверь наконец-то отворилась и вошел доктор Крон.

Врач молча, кивком головы, поприветствовал Штефана и, даже не взглянув на лежавший на столе скоросшиватель с историей болезни, тут же принялся – по-прежнему ни слова не говоря – снимать бинты с левого предплечья своего пациента.

Штефан сжал зубы. Ему было больно. Нельзя сказать, что это была очень сильная боль, однако она относилась к тем видам боли, которые, пусть даже и слабые, переносятся с большим трудом. Штефан держал себя в руках, но не смог подавить облегченного вздоха, когда Крон наконец снял бинты с его плеча и предплечья и небрежно бросил их на пол.

– Здесь раны выглядят довольно неплохо, – сказал врач. – Они заживают очень быстро. По всей видимости, ваш организм прекрасно реагирует на лечение.

Он на секунду замолчал, а затем, наклонив голову набок, спросил с некоторым недоверием и даже упреком:

– Вы ведь принимаете лекарства, да?

– Конечно, – ответил Штефан.

На самом деле это утверждение не совсем соответствовало действительности. Тех лекарств, которые Крон и его коллеги прописали Штефану за последние две недели, хватило бы, чтобы укомплектовать среднюю по размерам корабельную аптечку. Поэтому Штефан читал показания к применению у каждого лекарства и затем решал, какое из них он будет применять, а какое спустит в унитаз. Похоже, сделанный им выбор оказался правильным.

– Ну и прекрасно! – произнес Крон.

Он отодвинулся вместе со стулом немного назад, наклонился и начал снимать бинты с раны на икре Штефана – эта рана была самой болезненной.

– Извините меня за подобный вопрос, – начал врач, – но вы просто не поверите, как много пациентов приходят сюда, ожидая от меня чуть ли не чуда, а сами и не думают принимать лекарства, которые я им назначаю.

Он довольно резко сдернул последний виток бинта с ноги Штефана, от чего тот едва не вскрикнул от боли, и, внимательно осмотрев рану, обрадовался.

– Просто замечательно! И пациент вы дисциплинированный, и раны у вас очень быстро заживают.

– Да, пожалуй, – сдержанно откликнулся Штефан.

Он не стал уточнять, с каким именно из заявлений Крона он согласился.

Врач поднял глаза:

– Рана болит?

– Сейчас? – Штефан кивнул. – Да.

– Я не про это. Я имею в виду вообще.

– Да, болит, – откровенно признался Штефан. – Болит даже больше, чем вроде бы должна болеть. Ведь это же… всего лишь царапина.

– Из вашей икры вырвано столько мяса, что его хватило бы на целый шашлык, – не согласился с ним Крон, покачав головой. – Так что я не стал бы называть это царапиной. Более того, это не обычная рана. Раны от укусов, как правило, более болезненны, чем другие раны. Однако, как я уже сказал, вы удивительно быстро идете на поправку. Через три или четыре недели от ваших ран не останется и следа.

Штефан ничего не сказал на это. Физическая боль была для него сейчас не самым тяжелым ощущением. Раны и в самом деле когда-нибудь заживут – пусть даже не через три недели, а через три месяца. Однако он спрашивал себя, заживет ли когда-нибудь душевная рана, которая была получена одновременно с укусами на его теле. Воспоминания о пережитых им событиях были еще свежи в его памяти. Стоило ему закрыть глаза – и он снова оказывался ночью на льду реки, слышал рычание волков, грохот выстрелов и отчаянные крики Ребекки. Но эти сцены постепенно начинали казаться всего лишь кадрами из какого-то фильма, который он видел очень давно, а еще – необыкновенным приключением, полным острых переживаний, но не более того. Тем не менее он прекрасно знал, что происходит в подобных случаях: жуткая опасность будет позабыта, а вместе с ней уйдут в прошлое и связанные с ней воспоминания об участии в каких-то из ряда вон выходящих событиях. Вполне вероятно, что в глубине души все же останется страх и он будет время от времени проявляться даже через многие годы, причем в самых неподходящих ситуациях.

Крон наконец-то перестал трогать кончиками пальцев ногу Штефана (отчего у того на глазах выступали слезы), подошел к письменному столу и нажал на кнопку, чтобы вызвать медсестру. Она появилась так быстро, как будто ожидала сигнала, стоя прямо за дверью. Похоже, она вовсе не была здесь новенькой, как подумал перед этим Штефан, поскольку по дальнейшим действиям ее и Крона стало видно, что они – сработавшийся дуэт: пока Крон, достав из кармана дешевую одноразовую ручку, что-то писал в истории болезни, медсестра быстро и не особенно осторожно снова забинтовала раны Штефана.

Штефан во время всей этой болезненной процедуры не издал ни звука, хотя и чувствовал тошнотворную слабость в животе. Еще немного – и ему стало бы дурно…

– Я прописал вам еще одно лекарство, – сказал Крон, не отрывая глаз от листа, на котором писал. – Для стимулирования роста тканей. Очень важно, чтобы вы его принимали.

– Разумеется, – отозвался Штефан.

Его голос слегка дрогнул. Крон поднял глаза и с выражением вопросительной озабоченности посмотрел на своего пациента.

– Но разве вы сами только что не говорили, – произнес Штефан, – что рана и так прекрасно заживает?

– Я сказал, что доволен процессом заживления, – поправил Штефана Крон.

Эти его слова явно противоречили тому, что он говорил всего лишь минуту назад. Однако подобная неувязка, похоже, его совершенно не смутила. Штефан не стал развивать тему. После двухнедельного общения с врачами он пришел к выводу, что спорить с ними бесполезно.

– Но это отнюдь не означает, – продолжал Крон, – что вам теперь можно легкомысленно относиться к своим ранам. – Он достал из ящика стола пачку бланков рецептов и начал что-то писать на верхнем из них, разговаривая при этом со Штефаном. – С укусами диких животных шутить нельзя. Радуйтесь тому, что все закончилось благополучно. Вы вполне могли бы заразиться от них бешенством или еще чем-нибудь похуже.

– А бывают такие случаи? – спросил Штефан.

Крон кивнул:

– Конечно! Когда речь идет о том, чтобы осложнить жизнь мне и моим коллегам-врачам, изобретательность матери-природы не знает границ. – Он оторвал исписанный им бланк рецепта от пачки, поднялся со стула и протянул рецепт Штефану. – Думаю, вам теперь не нужно приходить ко мне каждый день. Вполне достаточно того, что вам будут ежедневно делать перевязку. А мы с вами увидимся в следующий понедельник.

Штефан взял рецепт, кивком поблагодарил врача и, как обычно, не успел даже попрощаться: Крон поспешными шагами вышел в соседнюю комнату, чтобы заняться следующим пациентом.

Штефан до сих пор толком не понял, нравится ему этот врач или нет. Крон, надо было признать, хорошо заботился о нем и к тому же обладал чувством юмора, однако он даже и не скрывал, что его пациенты, в сущности, были для него не более чем «медицинскими случаями». Впрочем, точно так же относились к своим пациентам и все остальные врачи, просто некоторые из них лучше умели притворяться.

Штефан встал, опустил штанину и осторожно надел рубашку. Его плечо сейчас болело еще сильнее, чем раньше, а потому он старался двигать им как можно меньше – ровно столько, сколько требовалось, чтобы одеться. Рана зажила уже достаточно для того, чтобы не вызывать боли при незначительных движениях, но ему вовсе не хотелось, потратив еще полгода на специальные восстанавливающие упражнения, в конечном счете быть способным поднимать левой рукой лишь бокал с пивом.

Выходя из кабинета, он столкнулся со следующим пациентом, нетерпеливо устремившимся из коридора в кабинет. Хотя Штефан не чувствовал себя виноватым, он пробормотал: «Извините», протиснулся мимо седовласого мужчины и, слегка прихрамывая, пошел по коридору.

За четверть часа, проведенные Штефаном во врачебном кабинете, приемная еще больше заполнилась людьми. Сейчас в очереди сидело уже десятка два пациентов, и возле стоявшего у входа кофейного автомата толпились люди. Штефан попытался обогнуть их по большой дуге, но все же столкнулся с молодым человеком, который как раз в этот момент попятился от автомата, держа в руках белый пластмассовый стаканчик с дымящимся горячим кофе и отхлебывая из него. И в этом столкновении был виноват не Штефан, однако он снова пробормотал: «Извините» – и хотел было удалиться, но в следующее мгновение молодой человек повернулся и так посмотрел на Штефана, что тот невольно задержался на секунду.

У этого парня было самое обыкновенное лицо, коротко подстриженные светлые волосы, на нем были куртка из дешевого кожзаменителя и потертые джинсы. Тем не менее в его взгляде чувствовалось нечто такое, что явно не соответствовало его внешнему виду, – решительность и клокочущий гнев, от которых Штефану стало явно не по себе. Ему на миг даже показалось, что он уже где-то видел эти глаза, хотя и был уверен: он еще никогда не встречал этого парня. Несмотря на это, выражение глаз незнакомца испугало Штефана чуть ли не до смерти.

Штефан отступил еще на полшага, снова извинился и мысленно пожелал, чтобы этот юноша не оказался из числа тех, для кого пустячный инцидент является вполне достаточным поводом затеять скандал или даже драку. Возможно, это опасение было совершенно необоснованным, но выражение, увиденное им в глазах парня, поневоле вынудило Штефана посчитать этого молодого человека ненормальным, одним из тех, кого Штефан боялся больше всего на свете – даже больше, чем зубастых волков и жаждущих мести русских наемников. Этих ненормальных в последние годы постепенно становилось все больше, словно с экранов шагали в реальную жизнь персонажи американских боевиков и фильмов ужасов, для которых насилие и террор были нормой жизни.

Впрочем, вспыхнувшие в глазах светловолосого парня искры тут же погасли. Он пожал плечами, изобразил явно неискреннюю улыбку и, снова отхлебнув из своего стаканчика, повернулся и отошел в сторону.

Штефан пошел своей дорогой. Произошедший только что инцидент длился не более двух-трех секунд, и никто из находившихся в коридоре людей этого даже и не заметил, однако у Штефана почему-то появилось чувство, что за ним наблюдают. И уже не в первый раз Штефан признался себе в том, что он, пожалуй, довольно трусливый человек.

Он вызвал лифт и поехал на четвертый этаж, где находилась палата Бекки. Было уже почти два часа. Сегодня он просидел в очереди дольше, чем обычно, и Ребекка, наверное, уже с нетерпением ждала его. Правда, она еще неделю назад сказала Штефану, что нет необходимости навещать ее каждый день и проводить у ее кровати почти пять часов. Она знала, что он ненавидит больницы и еще больше ненавидит навещать больных. Но Ребекка знала и то, что он все равно будет приходить к ней каждый день, даже если она пробудет в больнице еще многие месяцы и у них иссякнут темы для разговора, а вместе с ними – и терпение. Ребекка пострадала гораздо больше, чем Штефан. У нее были три очень болезненные раны от укусов – на плече, животе и бедре, и ей повезло гораздо меньше, чем ему. Одна из ее ран воспалилась, и Ребекка теперь больше страдала от побочного действия кортизона и других средств, которыми ее пичкали врачи, чем от самой раны.

Пока он находил в себе силы не поддаваться унынию, но было очевидно, что Ребекке придется провести в больнице еще как минимум две или три недели, а то и дольше.

Когда он вошел в палату, там никого не оказалось. Постель Ребекки была разобранной и помятой, но ее кресла-каталки в палате не было. Через раскрытую дверь ванной было видно, что и там никого нет. Штефан несколько секунд постоял в палате, чувствуя растерянность и беспомощность, а затем, испытывая все нарастающее беспокойство, направился в помещение для дежурных медсестер.

Возможно, исключительно ради соблюдения законов детективного жанра, там тоже никого не оказалось, и Штефану пришлось прождать целых пять минут, прежде чем появилась одна из медсестер.

– Где моя жена? – спросил Штефан, даже не поздоровавшись.

Его голос и, наверное, выражение лица были намного испуганнее и озабоченнее, чем он себе это представлял, а потому медсестра поспешно изобразила на лице ободряющую улыбку и, делая успокаивающие жесты руками, ответила:

– Не переживайте. С ней все в порядке. Она сейчас в детском отделении.

– В детском отделении?

– Мы и сами не очень-то этому рады, – заверила медсестра, – да и главврач рассердится, если узнает. Однако мы просто не смогли ее удержать.

– Что-то случилось с… девочкой? – спросил Штефан.

Медсестра пожала плечами:

– Не знаю. Полчаса назад пришел ваш шурин, и через несколько минут…

– Мой шурин? – Штефан сердито нахмурил лоб.

Голос Штефана прозвучал резче, чем он хотел, и это испугало даже его самого. Он не имел ничего против Роберта – скорее, наоборот. Его отношения с братом Ребекки были в общем очень хорошими, и они придерживались одного и того же мнения по многим вопросам. По многим, но не по всем. Кое в чем у них имелись разногласия, а иногда даже большие разногласия – например, относительно всего, что касалось Ребекки и привезенной из Волчьего Сердца девочки.

Штефан поблагодарил медсестру, вышел из отделения и спустился на лифте на первый этаж. Детское отделение находилось на другом конце больничного комплекса. Хотя он шел так быстро, как только мог, ему понадобилось минут пять, чтобы добраться до нужного ему ничем не примечательного бетонного здания. У Роберта и Беки, передвигающейся на кресле-каталке, этот путь занял, по всей видимости, в три раза больше времени, и Штефан, зная состояние Ребекки, мог себе представить, каких усилий ей это стоило. А потому он все больше злился на Роберта.

Слегка запыхавшись, Штефан наконец вошел в детское отделение, доехал на лифте на шестой, последний, этаж и направился к стеклянной двери, ведущей в палату интенсивной терапии. Чтобы попасть вовнутрь, ему пришлось надавить на звонок и немного подождать. Штефан, однако, проигнорировал висевшие возле двери чистые зеленые халаты и две «перепрофилированные» корзины для мусора, в которых лежали медицинские шапочки и предназначенные для надевания поверх обуви тапочки. Персонал отделения знал уже и самого Штефана, и то, что он не станет заходить в чужую палату.

Через некоторое – нестерпимо долгое – время дверь отворилась. Медсестра уже открыла рот, чтобы сказать, что ему следует надеть халат, шапочку и тапочки, но, узнав его, приветливо кивнула, отступила в сторону и сказала:

– Господин Мевес! Ваша супруга и ваш шурин уже здесь.

– Я знаю, – сердито буркнул Штефан.

Он тут же осознал, каким неуместным был его тон: медсестра ведь ни в чем не была виновата. Он покаянно улыбнулся, закрыл вместо нее дверь и сказал:

– Извините. Я немножко нервничаю, но вас это совершенно не касается.

Эти слова, похоже, рассердили стоявшую перед ним молодую женщину еще больше, чем его прежний грубоватый тон, а потому Штефан предпочел не продолжать разговор, чтобы ненароком не подлить масла в огонь. Одним из его существенных недостатков, несомненно, являлось то, что в затруднительных ситуациях он обычно произносил – хотя и исключительно с благими намерениями – самые что ни на есть неподходящие слова, от которых эти ситуации лишь усугублялись. Именно поэтому в репортерском мире он относился не к тем, кто пишет о мировых событиях, а к тем, кто их фиксирует на фотопленку.

Медсестра, бросив на него негодующий взгляд, ушла в помещение для дежурных. Штефан, стремительно шагая, направился к палате в другом конце коридора. Он зашел туда, не постучавшись, и увидел то, что и ожидал увидеть.

Узкое пространство между стеной и находившейся напротив нее высокой – до самого потолка – стеклянной перегородкой едва-едва позволяло проехать на кресле-каталке. Тем не менее Бекки сумела протиснуться в помещение и – хотя, как прекрасно понимал Штефан, малейшее движение причиняло ей боль – наполовину привстала со своего кресла, левой рукой опираясь об его подлокотник, а правой – о стеклянную перегородку. Поскольку Штефан стоял позади Ребекки, он не мог видеть ее лица, однако он и так знал, какие чувства оно выражало.

То, что ему предстояло, он воспринимал очень болезненно. И он, и Ребекка пока избегали говорить о девочке: Ребекка – потому, что, с ее точки зрения, тут и не о чем было говорить, а он просто боялся говорить на данную тему, хотя и понимал, что такой разговор неизбежен. Штефан, конечно же, осознавал, что эта неопределенность не может длиться бесконечно, но он, по крайней мере, надеялся, что у него еще есть немного времени. Кроме того, он – черт возьми! – также надеялся и на то, что разговор с Ребеккой об этом состоится с глазу на глаз и не при таких обстоятельствах, как сейчас.

Штефан тихонько подошел к креслу-каталке, слегка кивнул своему шурину и положил ладони на спинку кресла. Ребекка, по всей видимости, заметила, что он пришел, однако лишь на мгновение посмотрела на его отражение в стеклянной перегородке. Так и не дождавшись, чтобы она обернулась к нему, Штефан нехотя обратил внимание на вторую, бо льшую часть палаты по ту сторону стекла.

Конечно же, увиденная им картина не была для него новой. Хотя за последние две недели он бывал здесь далеко не так часто, как Ребекка, но все же бывал, и много раз. В находившемся за стеклом помещении, рассчитанном на три кровати и аппаратуру для проведения интенсивной терапии, сейчас расположился лишь один-единственный пациент. Тем не менее казалось, что оно заполнено буквально до предела. Среди огромного количества всевозможных медицинских устройств (многие из которых, насколько знал Штефан, были здесь не очень-то и нужны) и прочих предметов больше всего привлекал к себе внимание привезенный из Волчьего Сердца ребенок. Он был абсолютно здоров. Вокруг него высились целые горы игрушек, в том числе плюшевые звери, кукольная мебель, различные погремушки и другие разноцветные штучки, которыми Ребекка за последние две недели буквально завалила девочку. Кроме того, там еще находилась профессиональная кинокамера с соответствующим штативом и мониторами.

Медсестра, стоявшая по другую сторону стеклянной перегородки и державшая девочку на руках так, чтобы Ребекка могла ее видеть, буквально терялась на фоне всего этого изобилия. Судя по выражению ее лица, она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Штефан кивнул ей, и она, широко улыбнувшись, кивнула в ответ. Он уже забыл имя этой медсестры (Штефан вообще плохо запоминал имена), хотя ему во время посещений этой палаты довольно часто приходилось ее видеть и он даже предположил, что заведующий отделением назначил эту медсестру ответственной за девочку. Судя по ее произношению, она была родом откуда-то из бывшей Югославии, точнее, из одного из тех государств, которые образовались на ее развалинах и названия которых менялись так часто, что не стоило и труда их запоминать.

Кроме не особенно счастливого выражения лица медсестры, в этой сцене бросалось в глаза еще одно явное несоответствие: медсестра держала девочку так, как будто это был младенец, однако та уже давно выросла из этого возраста. По предположениям врачей, ей было года четыре, а то и все пять лет, но она была одета в предоставленные больницей ползунки, завернута в топорщившиеся одноразовые пеленки и лежала на руках медсестры очень тихо, почти без движения, – то есть так, как и в самом деле ведут себя младенцы.

– Она сегодня очень спокойная, – сказала Ребекка.

Эти слова были обращены не к Штефану, а к брату Ребекки, но Штефан отреагировал на них пожатием плеч. Он тоже чувствовал себя не в своей тарелке и при этом подозревал, что, скорее всего, то же самое испытывает и брат Ребекки. Роберт прекрасно знал, что думает Штефан об этой возне с девочкой, и в глубине души Штефан был уверен, что Роберт мысленно солидарен с ним, а не со своей сестрой. Однако то, что Роберт думал, и то, что он делал, часто не совпадало.

– Может быть, ей не очень нравится, что ее разглядывают, как зверюшку в зоопарке, – предположил Штефан.

Ребекка наконец повернулась к нему. Это движение было для нее довольно трудным и, без сомнения, причинило ей боль.

– Ты сегодня поздно, – сказала она, проигнорировав слова Штефана.

Штефан пожал плечами:

– Я сегодня должен был прийти на прием на час позже, да и очередь была большая. А что, тут что-то… произошло?

Он движением руки указал на девочку. Медсестра по-своему поняла его жест: она повернулась и положила ребенка в детскую кроватку с хромированной решеткой, откуда она его перед этим взяла. Штефан не знал, как долго Ребекка и Роберт стояли здесь, но с таким большим ребенком на руках можно было устать уже через несколько минут.

– Нет, – ответил Роберт.

Одновременно с ним Ребекка сказала «да».

– Вот так! – иронично заметил Штефан. – А нельзя ли это пояснить?

– Сюда приходила… – начала Ребекка, и уже по этим двум словам Штефан понял, как волновало Ребекку то, о чем она сейчас собиралась рассказать.

Однако Роберт тут же перебил свою сестру и заявил твердым авторитетным тоном:

– Мы все объясним, не переживай. Но пожалуй, не здесь. Давайте выйдем отсюда. – Он слегка улыбнулся Ребекке. – Может, нам еще удастся незаметно вернуть тебя в палату, прежде чем твоего врача хватит удар.

– Да пусть его хватает что угодно! – воскликнула Ребекка, пожав плечами. – Я здесь пациентка, а не заключенная.

Она попыталась развернуть свое кресло-каталку, но у нее ничего не получилось. Тогда Штефан ухватился за кресло сзади и выкатил его в коридор. Когда он там развернул кресло и хотел было покатить Ребекку к выходу, она решительно покачала головой и схватилась обеими руками за колеса. И Штефан, и Роберт неодобрительно нахмурились, но Штефан достаточно хорошо знал свою жену и потому лишь пожал плечами и стал молча смотреть, как она катит свое кресло сама, хотя это и доставляло ей тяжкие мучения. Но Ребекка не сдавалась. Штефан и Роберт знали, что движения причиняют ей сильную боль, и Штефан в душе надеялся, что ее гонора хватит максимум до лифта, а затем победит благоразумие и Ребекка согласится, чтобы ее кресло катил он или ее брат.

Пока они втроем постепенно продвигались к выходу, Штефан как бы невзначай отстал от Ребекки на пару шагов и, повернувшись к шурину, шепотом спросил:

– Так что же произошло?

Роберт только покачал головой и еще тише ответил:

– Не сейчас. Сначала выйдем отсюда.

Эти слова слегка обеспокоили Штефана, но не более того. Лишь слегка обеспокоили. Пока не было повода для паники.

Они спустились на лифте на первый этаж. Когда двери лифта открылись, Штефан ухватился за кресло Ребекки и хотел было покатить его к выходу из здания, однако Роберт покачал головой и молча указал на стеклянную дверь кафетерия. «Почему бы и нет?» – подумал Штефан. Хотя ему и не хотелось ни есть, ни пить, чашечка кофе, пожалуй, не помешала бы ему, тем более что здесь ведь что-то произошло. При предстоящем разговоре с Ребеккой он предпочитал сидеть перед ней и видеть ее глаза, а не толкать сзади ее кресло и смотреть на ее затылок.

Они выбрали свободный столик у окна. Пока Роберт ходил к стойке, чтобы принести оттуда всем троим кофе, Штефан присел за стол и, глядя на свою жену, стал ждать, когда она сама начнет разговор. Но Ребекка молчала. Она даже избегала его взгляда. Однако теперь, когда Штефан чуть внимательнее и чуть дольше всмотрелся в ее лицо, он в полной мере осознал, как сильно она взволнована.

Но он почему-то не стал допытываться, а терпеливо ждал, пока не вернется Роберт. Тот пришел с подносом, на котором стояли три стаканчика с кофе и тарелка с большим куском сливочного пирога. Он молча расставил стаканчики, с шумом отодвинул от стола дешевый пластмассовый стул и присел. При этом он посмотрел на свои наручные часы и сразу же на дверь, словно кого-то ждал.

– Ну так что? – Штефан заговорил первым. – Выкладывайте. Что произошло?

– Сюда приходила эта безмозглая корова… – начала Ребекка, однако Роберт снова ее перебил: он поднял руки в успокаивающем жесте и попытался улыбкой сдержать уже готовый вспыхнуть гнев Ребекки.

– Ты только не волнуйся! Эта женщина всего лишь выполняла свой долг. И ей было так же неприятно, как и тебе. Мы все уладим.

Штефан озадаченно переводил взгляд с Роберта на Ребекку и обратно:

– Что уладим?

– Сюда приходила сотрудница из Управления по делам молодежи, – ответил Роберт, взяв стаканчик с кофе. – Она, в общем-то, задала только несколько вопросов. А еще у нее было два или три формуляра, которые нужно было заполнить. Вот и все. Ребекка немного сгущает краски.

– Ничего подобного! – вскипела Ребекка. – Она сказала, что Еву поместят в приют и что о ней будут заботиться соответствующие инстанции! Я этого не допущу.

Когда Ребекка произнесла имя ребенка, Штефан слегка вздрогнул. Он до сего момента, думая обо всем этом, называл его просто «ребенок» или же «девочка». И у него были для этого все основания. Однако он не стал сейчас касаться этой темы, а лишь повернулся к Ребекке и таким же успокаивающим тоном, как и Роберт, сказал ей:

– Твой брат прав. Формальности… ты ведь знаешь, что существует определенный порядок. В этой стране ты абсолютно ничего не можешь сделать, не получив на то необходимого письменного разрешения.

Глаза Бекки гневно вспыхнули. Если все так и было, как рассказал Роберт, то столь нервная реакция Бекки была Штефану совершенно непонятна. Сам Штефан, по правде говоря, думал, что соответствующие службы заявят о себе гораздо раньше, чем это произошло на самом деле. В конце концов, они с Ребеккой и девочкой находились во Франкфурте уже целые две недели.

– Она сказала, что о Еве будут заботиться соответствующие инстанции! – не унималась Ребекка. – Ты прекрасно знаешь, что это означает: они упрячут ее в какой-нибудь приют. Я этого не допущу! Никто не отнимет ее у меня!

– Так этого никто и не собирается делать, – сказал Роберт.

Он протянул руку через стол, чтобы успокаивающе погладить Ребекку, но она гневным движением оттолкнула ее и уставилась куда-то в пустоту между ним и Штефаном.

Штефан вздохнул. Он почувствовал, что о чем-то говорить сейчас с Ребеккой просто бессмысленно. Она была слишком взволнована, а потому на нее не действовали даже самые веские аргументы. Штефан повернулся к своему шурину:

– Так что же на самом деле произошло? Ты был здесь, когда приходила та женщина?

Роберт отрицательно покачал головой:

– Я пришел немного позже. Но затем позвонил в их управление по телефону и поговорил с начальником. Это и в самом деле обычная процедура. Они должны оформить кое-какие бумаги. – Он отхлебнул кофе и деланно засмеялся. – Вы ведь привезли ребенка, можно сказать, без роду-племени. Никто не знает, кто его родители, откуда он взялся и что он делал в той долине… Тут не все так просто.

– Да, не просто! – вспылила Ребекка. – Ты же там не был и не видел, что с этой девочкой сотворили. Если бы мы ее не нашли, она была бы уже мертва!

– Из-за этого она не становится автоматически твоей собственностью, – спокойно возразил Роберт.

Роберт и Ребекка были не просто братом и сестрой. Хотя Ребекка редко рассказывала о своем детстве, Штефан знал, что их родители умерли очень рано, а потому все заботы о воспитании Ребекки легли на плечи Роберта. Хотя он был старше ее всего лишь на пять лет, он заботился о ней не только как брат, но и как отец, а потому она, возможно, воспринимала и любила его в обеих ипостасях. Однако Штефану редко доводилось видеть, чтобы Роберт таким тоном спорил со своей сестрой. Судя по удивленному выражению лица Ребекки, она тоже к этому не привыкла.

– А этого… этого никто и не говорит, – смущенно пробормотала она, сбитая с толку неожиданным нападением с той стороны, откуда не ожидала. – Просто дело в том, что…

Роберт прервал ее жестом, но при этом миролюбиво улыбнулся и сказал:

– Я знаю, что ты имеешь в виду. И я тебя понимаю. Но тебе все же нужно успокоиться.

– То, что ты так нервничаешь, только портит людям настроение. Да и тебе самой тоже, – сказал Штефан.

Ребекка на него даже не взглянула. Она больше ничего не сказала, а лишь смотрела на своего брата в полном замешательстве, и Штефан невольно задался вопросом, было ли оно вызвано только сопротивлением, оказываемым сейчас Робертом, или же между ними что-то произошло еще до того, как Штефан пришел в детское отделение. Штефан уже не первый раз в присутствии своего шурина испытывал острое чувство самой что ни на есть банальной ревности. Между Робертом и Ребеккой были своеобразные отношения, и в их обществе Штефан иногда чувствовал себя лишним. Ему даже показалось, что его последние слова Ребекка просто не услышала.

Позади него раздался скрежет отодвигаемого стула, и Штефан, слегка повернув голову, краем глаза увидел, что кто-то присел за свободный соседний стол. «Почему именно рядом с нами?» – невольно подумал Штефан. И действительно, кафетерий был наполовину пустым и новый посетитель вполне мог бы расположиться через три или четыре стола от них, даже если бы хотел сесть именно у окна. Впрочем, Штефан был даже рад тому, что за соседним столом кто-то появился. Вряд ли этот молодой человек сел там, чтобы их подслушивать, однако он, так или иначе, находился достаточно близко для того, чтобы слышать их разговор, и это должно было удержать Ребекку от дальнейших эмоциональных заявлений.

Бекки бросила угрюмый взгляд в направлении нового посетителя, усевшегося позади ее мужа на расстоянии вытянутой руки, но при этом отреагировала именно так, как и надеялся Штефан: ее губы сжались в тонкую бледную полоску и, хотя ее глаза сверкали гневом, она предпочла сидеть молча.

– Наверное, нам пора идти, – проговорил Штефан. – Скоро уже дневной обход, и доктор Крон вряд ли обрадуется, если не застанет тебя в палате.

– Не возражаю, – мрачно согласилась с мужем Ребекка.

Но Роберт тут же посмотрел на часы и, покачав головой, сказал:

– Пожалуйста, подождите еще минутку.

Штефан и Бекки с удивлением уставились на него, и на губах у Роберта появилась легкая смущенная улыбка. Несмотря на свою довольно солидную внешность, он на мгновение стал похож на маленького мальчика, которого уличили в том, что он прогуливает занятия в школе.

– Ты кого-то ждешь? – спросил Штефан.

Роберт кивнул.

– Да. Приходится признаться, что жду. Вы меня приперли к стенке.

– И кого ты ждешь? – поинтересовалась Бекки.

– «Безмозглую корову», о которой ты совсем недавно говорила, – ответил ее брат, снова слегка улыбнувшись.

Увидев, что Ребекка невольно дернулась, он успокаивающе поднял руки и продолжил:

– Я звонил ее начальнику и договорился, чтобы ее прислали сюда еще раз.

– Зачем? – недоверчиво спросила Ребекка.

Ее брат отхлебнул из своего стаканчика – явно для того, чтобы выиграть пару секунд на обдумывание ответа.

– Я просто хотел с ней еще раз поговорить, – наконец сказал он. – Я бы и сам позже к ним сходил, но, как ты знаешь, я сегодня улетаю в Швейцарию и, возможно, вернусь оттуда лишь дня через три-четыре. Я… А вот и она!

Роберт кивнул в сторону двери и одновременно чуть привстал со стула. У него на душе явно полегчало.

Штефан повернулся на стуле и увидел светловолосую женщину средних лет, одетую в ничем не примечательный деловой костюм. Она только что вошла в кафетерий и искала взглядом тех, кто был ей нужен. Увидев Ребекку, она быстрым шагом направилась к их столику. Лицо этой женщины оставалось невозмутимым, а вот у Ребекки в глазах засверкали искры, вот-вот готовые перерасти в молнии. Штефан снова спросил себя, что же могло произойти между этими двумя женщинами сегодня утром.

Бросив на Ребекку почти умоляющий взгляд, он отодвинул свой стул и поднялся. При этом он невольно слегка толкнул сидевшего за ним посетителя и тут же извинился, однако ничего не услышал в ответ.

– Вы, по-видимому, госпожа Хальберштейн? – Роберт сделал шаг навстречу и протянул руку.

Светловолосая женщина, бросив слегка обеспокоенный взгляд на Ребекку, кивком утвердительно ответила на вопрос и быстро пожала Роберту руку.

– А вы…

– Ридберг, – представился Роберт. – Роберт Ридберг.

Он кивнул в сторону Штефана, представил его и затем сказал:

– Госпожа Мевес – моя сестра.

– Я знаю. Мой начальник мне об этом сообщил. – Она отодвинула от стола свободный стул, присела и подождала, пока Роберт и Штефан займут свои места. – Позвольте поинтересоваться, в чем заключается смысл нашей встречи? У меня, в общем-то, очень мало времени.

– Я вас задержу не дольше, чем это действительно необходимо, – заверил Роберт. – Могу я предложить вам кофе?

Она показала жестом, что в этом нет необходимости, и Роберт, с сожалением пожав плечами, продолжил:

– Моя сестра рассказала мне о… разговоре между ней и вами, состоявшемся сегодня утром, госпожа Хальберштейн. Боюсь, что в ходе этого разговора возникли кое-какие недоразумения.

– Да, – согласилась служащая. Она бросила на Бекки взгляд, который был скорее сконфуженным, чем гневным, и затем снова посмотрела на Роберта. – Однако если вы полагаете, что это каким-то образом повлияло на мое решение, то позвольте вас в этом разуверить. Я уже привыкла разговаривать с людьми, находящимися в состоянии эмоционального стресса.

– Рад это слышать, – сказал Роберт. – Тем не менее мне необходимо кое-что уточнить, госпожа Хальберштейн. Хотя я уже обговорил все эти вопросы с вашим руководством, мне хотелось бы еще раз объяснить сложившуюся ситуацию лично вам. Вам известно, что моя сестра и ее муж работают журналистами?

Хальберштейн кивнула. Хотя она ничего при этом не сказала, было видно, что она стала слушать очень внимательно и даже с некоторым напряжением. Штефан терялся в догадках, к чему же клонил Роберт. Слова брата Ребекки удивили и даже слегка обеспокоили его, а потому он вполне мог себе представить, что происходило в голове у светловолосой женщины в течение сделанной Робертом паузы. Скорее всего, то же самое, что и в его голове. Не может быть, чтобы Роберт был настолько наивен, что считал возможным оказать на эту женщину какое-то давление. Штефан, по крайней мере, надеялся, что это не так. Из своего опыта общения с чиновниками Штефан знал, что такие наезды чаще всего дают обратный эффект, иногда, правда, с некоторой задержкой.

– Да, это мне известно, – сказала Хальберштейн через некоторое время. – Но что…

– Но что вам, по-видимому, неизвестно, – перебил ее Роберт и улыбнулся, как бы извиняясь, но не особенно искренне, – так это то, что моя сестра и ее муж были в Боснии… – Он сделал неопределенный жест руками. – Скажем так, с деликатной миссией.

Хальберштейн еще больше напряглась, однако ее лицо по-прежнему оставалось невозмутимым, чего нельзя было сказать о Штефане: он отчаянно ломал голову над тем, к чему же, черт возьми, клонил его шурин.

– И что вы хотите этим сказать? – спросила Хальберштейн.

– Проблема в том, – ответил Роберт, – что я не могу рассказать вам буквально все. Я коснусь лишь некоторых моментов. Но ваш начальник подтвердит мои слова, как только вы вернетесь на службу. Если станет известно, что моя сестра и ее муж находились в том районе, это в сложившихся обстоятельствах может отразиться на дипломатических отношениях между правительством Боснии и нашим правительством.

Штефану пришлось приложить титанические усилия, чтобы по нему не было видно, насколько он ошеломлен услышанным. Тем не менее он не смог не бросить испуганный и одновременно упрекающий взгляд на Ребекку. Она сделала вид, что не заметила этого взгляда, однако уже по этой ее реакции Штефан понял, что появившаяся у него догадка была правильной: Ребекка рассказала Роберту все.

– Я не совсем понимаю, какое отношение… – попыталась перехватить инициативу Хальберштейн, но Роберт снова ее перебил.

– Я как раз к этому и подошел. Насколько я знаю, пока нет никакой официальной реакции со стороны боснийского правительства, ведь так? Я имею в виду, еще никто не заявил о пропаже ребенка и не потребовал его возвращения, да?

– Да, это верно, – подтвердила Хальберштейн. – Но какое…

– Видите ли… – в который раз перебил ее Роберт.

Штефан уже не сомневался, что подобные действия его шурина объяснялись отнюдь не его невежливостью или бестактностью. Он был знаком с Робертом довольно долго и знал, что тот никогда ничего не делает просто так, а потому тактика разговора с Хальберштейн наверняка была продумана им заранее.

– Видите ли, – повторил Роберт, – очень важно, чтобы вся эта история получила как можно меньше огласки.

– История? – Хальберштейн внезапно нахмурилась. – Извините, господин Ридберг, но я нахожусь здесь не по поводу какой-то там истории. И меня не интересуют ни политика, ни дипломатические отношения. Речь идет о ребенке, которого…

–…пока еще никто официально не разыскивает, – перебил ее Роберт, по-прежнему улыбаясь, однако он говорил теперь чуть резче и немного громче. – Его родителей, по всей вероятности, уже нет в живых, да и сам он наверняка был бы уже мертв, если бы моя сестра и ее муж не натолкнулись на него.

– Возможно, – сказала Хальберштейн. Несколько секунд она растерянно переводила взгляд с одного из сидевших перед ней людей на другого, а затем открыла свою сумочку, вытащила из нее сигарету и, прежде чем снова заговорить, закурила. – Но существуют определенные правила, которые мы должны соблюдать. Ваша сестра привезла из-за границы ребенка, о котором мы ничего не знаем. Мы не знаем его имени, и нам ничего неизвестно ни о судьбе его родителей, ни об обстоятельствах, при которых он… – Хальберштейн на мгновение запнулась и нерешительно посмотрела на Ребекку. – Был брошен. Даже если все произошло именно так, как вы рассказали, тут может идти речь о преступлении, и с этим необходимо разобраться.

– Единственное преступление – это то, что мы нашли Еву, – резко произнесла Ребекка.

Хальберштейн затянулась сигаретным дымом и повернулась к Ребекке. Штефан мысленно восхитился самообладанием этой женщины. Впрочем, она, наверное, и вправду, как уже говорила, привыкла разговаривать с людьми, на которых давили сложившиеся обстоятельства, а также привыкла к тому, что эти люди в свою очередь пытались давить на нее.

– Я вполне могу вас понять, госпожа Мевес, и даю вам слово, что мы постараемся рассмотреть данное дело без лишних формальностей и так быстро, как это вообще возможно. Однако определенные правила должны быть соблюдены. Я не знаю, что кроется за всей этой историей, но могу вас заверить, что благо ребенка для нас намного важнее, чем какие-то там дипломатические осложнения.

Ребекка уже открыла рот, чтобы ответить что-то язвительное, но ее брат резким жестом заставил ее замолчать.

– Это мне понятно, – сказал он. – И должен заявить: я вовсе не хочу оказывать на вас какое-либо давление или угрожать вам.

– От этого было бы мало толку, – холодно заметила Хальберштейн.

– А если бы даже и хотел, то начал бы наш разговор совсем по-другому, – невозмутимо продолжил Роберт. – Я всего лишь прошу вас отнестись к данному делу как к исключительно деликатному.

– И только ради этого вы меня сюда вызвали? – спросила Хальберштейн. В ее голосе прозвучала обида.

Роберт покачал головой:

– Конечно, нет. Я хочу, чтобы вы еще кое-что узнали об этой девочке. Вы, полагаю, уже говорили с профессором Вальбергом.

– Еще нет. Медицинское заключение…

–…содержит, возможно, не все факты. Девочка… – Роберт бросил быстрый взгляд в сторону Бекки. – Ева хотя физически и здорова, но есть кое-какие моменты, которые не нашли отражения в официальном медицинском заключении. И вам следует о них знать.

Хальберштейн стала предельно внимательной.

– Какие именно? – спросила она.

– Ну этот случай ученые, возможно, посчитали бы заслуживающим внимания, – ответил Роберт. – Судя по всему, она была брошена своими родителями и ее растили дикие звери.

Хальберштейн, вздрогнув, секунды две-три изумленно смотрела на Роберта, и Штефан впервые увидел на ее лице проявление человеческих чувств – неуверенную нервную улыбку, которая, впрочем, исчезла так же быстро, как и появилась.

– Что вы сказали?

– Пока что это всего лишь предположение, – Роберт слегка взмахнул рукой. – Вам, так или иначе, следует самой поговорить с профессором Вальбергом, однако все говорит о том, что этот ребенок провел в условиях дикой природы несколько месяцев, а то и лет. В любом случае девочку нужно подольше подержать в этой больнице, и, по всей видимости, после выписки из больницы ей потребуется необычайно интенсивный уход и забота.

– И вы полагаете, что вы в состоянии обеспечить подобный уход? – Хальберштейн, повернувшись к Ребекке, постаралась задать этот вопрос исключительно деловым тоном. Впрочем, это у нее не очень хорошо получилось.

– Что касается медицинского ухода, – быстро сказал Роберт, – то, безусловно, нет. Однако сестра вполне сможет заботиться о девочке. Вы ведь понимаете, что о помещении девочки в какой-либо приют не может быть и речи. Поэтому я предлагаю вам, как только Еву выпишут из больницы, передать ее под опеку моей сестры и ее мужа. Тем более что Ребекка уже сообщила вам о своем намерении удочерить девочку.

– Это все не так просто, – произнесла Хальберштейн.

Данная фраза прозвучала из ее уст почти механически, как заготовленный штамп.

– Я понимаю, – сказал Роберт. – Мы от вас и не требуем ничего сверхъестественного – лишь доброй воли и немножко сочувствия.

Хальберштейн холодно посмотрела на него.

– Одного этого явно не хватит, – не согласилась она. – Удочерение… – Женщина покачала головой. – Это не так просто, как вы, возможно, думаете. Даже если бы я была и не против, то все равно не я одна это решаю.

– А вы – против, – вмешалась Ребекка.

– Вопрос не в этом, – сказала Хальберштейн.

Она по-прежнему оставалась спокойной. Глядя на нее, Штефан осознал, что она, пожалуй, весьма поднаторела в подобных разговорах. Хотя она была не старше и Ребекки, и Штефана, ей, по всей видимости, уже доводилось выслушивать всевозможные колкости, сталкиваться с риторическими уловками и отвечать на провокационные вопросы. А потому было абсолютно бессмысленно пытаться противоборствовать ей в этом деле.

Ребекка, похоже, была другого мнения, а потому она с воинственным выражением лица слегка наклонилась вперед, положив обе ладони на край стола. Она буквально излучала агрессию, отчего Штефану вдруг стало не по себе. Одна из причин его женитьбы на ней заключалась в ее неудержимом темпераменте, но даже он еще никогда не видел ее такой агрессивной. По крайней мере, такой необоснованно агрессивной.

– Меня не интересует, чего требуют ваши дурацкие правила, – произнесла Ребекка. Ее голос дрожал. – Те люди убили бы Еву, если бы мы ее не обнаружили. Они хотели принести ее в жертву своим языческим предрассудкам. И вы после этого будете настаивать, чтобы мы отдали ее назад?

Хальберштейн хотела что-то ответить, однако вмешался Роберт. Попытавшись успокоить жестом свою сестру, он сказал:

– Безусловно, это всего лишь предположение. Но для него есть определенные основания. Как я уже говорил, госпожа Хальберштейн, я не могу рассказать вам буквально все, но полагаю, что вы получили представление о реальной подоплеке всей этой истории.

– Да уж, получила! – бросила Хальберштейн, и Штефан невольно спросил себя, какой смысл она вложила в эти слова. Она затушила в пепельнице свою сигарету и поднялась со стула. – Думаю, будет лучше, если я пойду. У меня и в самом деле мало времени. Однако обещаю вам, что займусь этим делом как можно скорее.

Хальберштейн ушла, больше не сказав ни слова. Хотя она шла твердым шагом и не оглядывалась, Штефан по ее напряженной фигуре и быстрой, порывистой походке понял, что она вовсе не была такой спокойной, какой пыталась казаться. Да и в самом деле, эта ситуация, по крайней мере с ее точки зрения, могла выглядеть так, будто Роберт и Ребекка ее откровенно запугивали.

Штефан посмотрел на своего шурина со все возрастающим смятением, к которому постепенно примешивался гнев. Поступок Роберта был, мягко говоря, не очень умным. Кроме того, это было совершенно не в его стиле. Если Штефана что-то и восхищало раньше в брате Ребекки, так это его необычайная сообразительность и умение хладнокровно и ловко улаживать возникающие проблемы.

Сидевший за Штефаном человек зашевелился. Штефан придвинулся ближе к своему столу, чтобы этому человеку было легче встать, и, покосившись на него, краешком глаза заметил поношенные джинсы, черную куртку из кожзаменителя и коротко подстриженные светлые волосы. Его внешность о чем-то напомнила Штефану, но это что-то ускользнуло из его сознания раньше, чем трансформировалось в конкретное воспоминание: мозг Штефана был сейчас занят более важными проблемами.

– Что, черт возьми, все это значит? – спросил он, глядя поочередно то на Бекки, то на ее брата.

Ребекка лишь молча посмотрела на него. Весь ее вид выражал упрямство. Роберт улыбнулся, но тоже ничего не ответил. Штефан посмотрел на своего шурина так, что тому стало не по себе. Затем он повернулся к Ребекке:

– Ну?

– Я попросила Роберта мне помочь, – пояснила она дерзким, вызывающим тоном.

– Это я заметил, – сказал Штефан. Он пытался оставаться спокойным, хотя с каждой секундой это давалось ему все труднее. Ему не хотелось ввязываться сейчас в скандал, хотя он и понимал, что рано или поздно его не избежать. – А почему не меня?

– А ты бы это сделал? – спросила Ребекка.

– Разумеется, – ответил Штефан. – Но возможно, в другой форме. – Он повернулся к Роберту. – То, что ты сейчас ей говорил, было самым неблагоразумным из всего, что я когда-либо слышал от тебя.

– Я знаю, как нужно обращаться с подобными людьми, – возразил Роберт. Слова Штефана, похоже, не произвели на него особого впечатления. – Поверь мне: она сейчас вся кипит от гнева, но при этом прекрасно понимает, что мало что может сделать. Когда мы встретимся с ней в следующий раз, я сделаю шаг-другой ей навстречу и она от радости выполнит все, о чем мы попросим.

– Но зачем? – ошеломленно спросил Штефан. – К чему этот… фарс? Ведь эта женщина всего лишь выполняет свой долг.

– Именно таких слов я от тебя и ожидала, – вмешалась Ребекка.

– А чего еще можно ожидать? – сказал Штефан чуть более резким, но все еще довольно сдержанным тоном. – Я считаю, что она абсолютно права. Неважно, при каких обстоятельствах мы нашли этого ребенка, есть законы и правила, которые мы должны соблюдать. Ты что, думала, что мы можем этого ребенка вот так просто взять себе, как ничейную собаку?

– Я вас умоляю! – Роберт успокаивающе приподнял руки. – Только не вцепитесь друг другу в горло. От этого все равно не будет никакой пользы.

Он посмотрел на часы и поднялся со стула.

– Мой самолет вылетает примерно через час, а потому у меня почти не осталось времени.

 

Штефан в этот день не остался в больнице на все время, разрешенное для посещения, как делал раньше, а принял предложение Роберта подвезти его в город. Для этого Роберт должен был сделать крюк, да и Штефан быстрее бы добрался на метро, однако ему было очевидно, что сегодня не стоит задерживаться в больнице. Кроме того, он испытывал острую необходимость поговорить с Робертом.

По пути в палату Ребекки они не проронили ни слова, да и когда они спускались на лифте в подземный гараж, тоже царило тягостное молчание. Штефан понимал, что его шурин чувствует себя неловко: Роберт Ридберг при обычных обстоятельствах был не из тех людей, которые поступают вопреки своим убеждениям. У Штефана все больше и больше крепло подозрение, что сегодня утром произошло нечто гораздо более существенное, чем то, о чем ему рассказали.

Только когда они сели в автомобиль и Роберт завел мотор, Штефан нарушил затянувшееся молчание. Он заранее продумал, как ему следует начать этот разговор, но все заготовленные фразы вдруг куда-то улетучились, и он лишь неуклюже спросил:

– Скажи-ка, что все это значит? Объясни все по порядку, а то я ничегошеньки не понимаю.

Роберт включил фары и, подъехав к автомату-контролеру на выходе, нажал кнопку автоматического опускания стекла дверцы.

– Я знаю, что это было бессмысленно, – сказал он, вздохнув. – И, как ты совершенно справедливо заметил, не особенно благоразумно. Но мне пришлось пойти на это ради Ребекки.

– Пойти на что? – уточнил Штефан. – На то, чтобы вести себя как недотепа? Господи, Роберт, если ты хотел настроить эту женщину против меня и Ребекки, то тебе это вполне удалось. А я всегда думал, что ты умеешь обращаться с людьми.

– Проблема не в этом, – произнес Роберт.

Он наклонился влево и, кряхтя, высунулся в окно, чтобы вставить чип-карту в автомат.

Штефан мимоходом заметил, что у Роберта не было маленького бумажного талона, который выдавали на въезде простым смертным. И только тут ему пришло в голову, что его шурин припарковывал свою машину в том месте подземного гаража, которое предназначалось для врачей и обслуживающего персонала больницы.

Роберт снова откинулся на сиденье и начал нетерпеливо тарабанить кончиками пальцев по рулю, ожидая, когда же наконец поднимется черно-желтый шлагбаум.

– Она не создаст нам никаких трудностей, – продолжал он. – Поверь мне, я знаю, как обращаться с подобными людьми. Я уже поговорил кое с кем по телефону и, как только вернусь из Цюриха, улажу все остальное.

– А с чего ты решил, что она намеревается создать нам трудности? – спросил Штефан. – Я имею в виду… еще до того, как ты устроил ей это небольшое представление.

Роберт проигнорировал выпад Штефана и, дождавшись открытия шлагбаума, надавил на педаль газа так, что машина резко рванулась вперед. Штефана откинуло на спинку сиденья. Он подумал, что все-таки у Роберта Ридберга было две или три черты, которые не увязывались с его имиджем преуспевающего бизнесмена и заботливого опекуна своей сестры, который он так тщательно пытался поддерживать. Одна из этих черт заключалась в том, что, по крайней мере в глазах Штефана, Роберт был уж слишком бесшабашным водителем. За пятнадцать лет, что они друг друга знали, Роберт заездил до полного износа несколько автомобилей и лишь благодаря счастливой случайности не покалечился в какой-нибудь аварии. Да и водительских прав его до сих пор еще не лишили, наверное, только потому, что у него были хорошие связи.

Когда они выехали из тускло освещенного неоновыми лампами гаража на яркий солнечный свет, Штефан невольно сощурил глаза. От такого резкого перехода он секунды две или три почти ничего не видел. То же самое, по-видимому, произошло и с Робертом, однако это не помешало ему еще больше надавить на педаль газа и, взвизгнув шинами по асфальту, вырулить на улицу.

– Эта Хальберштейн была сейчас гораздо менее категоричной, чем сегодня утром, – сказал Роберт через несколько секунд.

– Так ты все-таки был там сегодня утром? – спросил Штефан.

Роберт покачал головой и ответил:

– Нет. Но Ребекка мне все рассказала. Когда эта женщина приходила сегодня утром, она, по-видимому, считала само собой разумеющимся, что девочка будет помещена в приют, как только ее выпишут из больницы. А вы ведь с Бекки уже не раз бурно обсуждали вопрос удочерения ребенка.

Штефан с удивлением посмотрел на своего шурина.

– А ты откуда знаешь, что мы обсуждали, а что нет?

– Ребекка рассказала, – ответил Роберт. Он покосился на Штефана. – А ты об этом не знал?

– Нет, – проговорил Штефан.

– Ну это вопрос взаимоотношений внутри семьи, – заметил Роберт. – Мне вы тоже не всегда все рассказываете. – Он покачал головой. – Знаешь, Штефан, если бы ты не был моим любимым зятем, то я бы сейчас на тебя очень злился. Вы ведь поначалу понарассказывали мне столько всяких небылиц.

– Я у тебя единственный зять, – поправил его Штефан. – И что же тебе рассказала Ребекка?

– Правду, – ответил Роберт. – По крайней мере, надеюсь, что на этот раз это была правда. Вы ведь ни в какой машине не застревали, и никакие бродячие собаки вас не кусали.

Штефан некоторое время молчал. Это была, в общем-то, та версия, которой они после своего возвращения из Боснии пичкали и Роберта, и всех других своих родственников и знакомых. Хотя и не особенно замысловатое, но вполне правдоподобное объяснение их ранений и вообще того состояния, в каком они пребывали после возвращения. Конечно, не все из рассказанного ими было принято за чистую монету. Поползли различные слухи и предположения, и некоторые из сообщений, которые он ежедневно прослушивал по своему автоответчику, свидетельствовали о том, что какие-то из этих предположений были недалеки от истины.

Тем не менее Штефан был слегка шокирован. Он спрашивал себя, что из произошедшего с ними в действительности Ребекка могла рассказать своему брату и зачем она это сделала. Она ведь вполне уяснила предупреждение Висслера, да и вообще к таким вещам обычно она относилась намного серьезнее, чем Штефан.

– Пока ты размышляешь над тем, какие мне задать вопросы, чтобы выяснить, что же я на самом деле знаю, – насмешливо сказал Роберт, – позволь тебе сообщить, что я уже навел кое-какие справки о Висслере. А еще о Баркове и его головорезах.

«Да-а, многовато он уже знает, – мрачно подумал Штефан. – Похоже, Ребекка действительно рассказала ему все».

– Ну и? – спросил Штефан. Голос его внезапно осип. – Что тебе удалось выяснить?

Вместо ответа Роберт сам задал вопрос:

– А чья это была идея – взять интервью у предводителя наемников? Твоя?

Штефан покачал головой.

– Ребекки.

– И ты не мог отговорить ее от подобного безумия?

– Еще не родился человек, который смог бы отговорить Ребекку от того, что вдруг взбрело ей в голову, – возразил Штефан. – К тому же все было не так уж плохо, как ты думаешь: Барков сам нуждался в подобном интервью.

– И кто это сказал? – поинтересовался Роберт. – Уайт?

– Уайт? – переспросил Штефан.

– Это настоящая фамилия Висслера, – ответил Роберт. – Как я тебе уже сообщил, я навел кое-какие справки.

– Оригинальный псевдоним, – пробормотал Штефан. – Однако ты прав: он был контактным лицом.

– И наверное, он к вам первый обратился? – предположил Роберт.

– Я думал, что ты знаешь уже все, – раздраженно сказал Штефан.

Роберт проигнорировал эту реплику. Он неодобрительно сморщился, но его следующие слова явно не были ответом на выпад Штефана.

– Ребекка когда-нибудь свернет себе шею из-за одной из своих безумных авантюр. Тебе необходимо получше за ней присматривать.

– А зачем? – возразил Штефан. – Для этой цели у нее есть ты.

На этот раз Роберт не выдержал. Он повернул голову и пристально смотрел на Штефана секунд пять. Затем он снова перевел взгляд на дорогу.

– Ты злишься из-за того, что она обратилась за помощью ко мне, а не к тебе, – произнес он. – Но ты прекрасно знаешь, что я в этом не виноват. Вы уже две недели как вернулись, однако еще ни разу серьезно не говорили о Еве, ведь так?

На этот вопрос Штефан мог бы ответить и «да», и «нет», и в обоих случаях это была бы правда. Они, конечно же, все-таки говорили о ребенке, причем часто, а с его точки зрения – даже слишком часто. Но они еще никогда не говорили о том, что же будет с девочкой дальше. Для Ребекки было само собой разумеющимся, что они должны оставить ребенка у себя. Она считала, что судьба подарила ей то, что с такой бессмысленной жестокостью отняла у нее много лет назад, и это было для нее так очевидно, что она не собиралась даже и обсуждать этот вопрос. А у Штефана не хватало мужества начать подобный разговор.

– Пока это не обсуждалось, – уклончиво сказал он. – Может пройти еще несколько недель, прежде чем девочку выпишут из больницы.

– А почему ты никогда не называешь ее по имени? – спросил Роберт.

– Потому что я… – начал было Штефан.

Он запнулся и в течение нескольких секунд безуспешно пытался найти подходящие слова, но неожиданно вспылил:

– Черт возьми, а в чем, собственно, дело? Ты что, предложил подвезти меня только для того, чтобы поставить в известность, что решение уже принято?

– Что касается Ребекки – то это так и есть, – сказал Роберт.

Он оставался совершенно спокойным. На секунду Штефану показалось, что на лице его шурина мелькнула злорадная усмешка. Впрочем, Штефан не был уверен, что это не является всего лишь плодом его фантазии.

– И это решение она принимала явно не сама, – Штефан говорил уже не так громко, но он был все еще взволнован, и его голос слегка дрожал.

– Я бы так не сказал, – задумчиво произнес Роберт. – Так или иначе, я хотел с тобой поговорить. Нам нужно прояснить кое-какие моменты. Я считаю своим долгом предупредить тебя, Штефан.

– Предупредить? – Штефана опять охватил гнев, и его голос стал звучать более резко. – Что, вообще, происходит? Ты что, изображаешь из себя крестного отца мафии? Кто тронет твою сестричку, тот поплатится жизнью? Так?

Роберт засмеялся.

– Я бы не стал формулировать это в столь категоричной форме, но в принципе ты прав: если с Ребеккой что-нибудь случится, я тебе этого никогда не прощу.

Затем, понизив голос почти до шепота и очень внятно произнося каждое слово, он продолжил:

– Штефан, я знаю, что ты меня недолюбливаешь. Однако позволь сказать тебе одну вещь: если ты принудишь Ребекку выбирать между тобой и Евой, ее выбор падет не на тебя.

Именно по этой причине Штефан до сих пор и не начинал этот разговор, не пытался вступать в противоборство с Ребеккой, потому что понимал: выбора у него нет. Он это понял еще в Волчьем Сердце, когда увидел, как Ребекка прижимала к себе голого плачущего ребенка. Хотя он впоследствии и старался не думать об этом и о том, что тогда осознал, ему пока не удавалось полностью избавиться от докучливых воспоминаний. То выражение, которое он увидел тогда в глазах Ребекки, навсегда запечатлелось в его памяти.

– Может, ты и прав, – пробормотал он. – Мне давно следовало с ней поговорить.

– Да, давно, – кивнул Роберт. – Но я вполне могу тебя понять и даже не представляю, как сам поступил бы в подобной ситуации. По правде говоря, я тебе не завидую.

Он прибавил скорости, резко перестроился с левой полосы на правую (позади них тут же гневно засигналили водители, и Штефану даже показалось, что он услышал резкий скрип тормозов) и, увидев впереди знак выезда на автостраду, включил указатель поворота.

– Ты куда едешь? – спросил Штефан.

Роберт демонстративно посмотрел на часы.

– В аэропорт. Если я стану подвозить тебя домой, то опоздаю на самолет. Ты вполне сможешь и сам потом доехать на этой машине. А я заберу ее на следующей неделе.

Штефана не очень обрадовала подобная перспектива. Ему, безусловно, нравилось водить такую большую машину, как БМВ, но это был автомобиль класса люкс, следовательно, учитывая его возможности, он не мог о ней даже мечтать. Однако свою машину, совсем не такую шикарную, он оставил сегодня в гараже отнюдь не случайно. Хотя теперь его плечо и нога не доставляли ему особого беспокойства, за последние две недели он неоднократно испытывал довольно сильные и совершенно неожиданные приступы боли, а потому благоразумно решил пока не садиться за руль. Тем более в таком взволнованном состоянии, в каком он сейчас находился. Но Штефан не стал возражать хотя бы потому, что понимал – это бесполезно. Роберт уже вырулил на автостраду и так резко набрал скорость, что Штефана тут же вдавило в сиденье и он поневоле стал лихорадочно искать руками, за что бы ухватиться. Роберт ничего на это не сказал, только насмешливо посмотрел на своего зятя краешком глаза и еще больше прибавил скорость. Штефан мысленно чертыхнулся по поводу того, что не смог проявить должного самообладания.

Несколько минут они молча ехали на огромной скорости, все больше удаляясь от города. Затем Роберт продолжил разговор:

– Мне не хотелось бы, чтобы еще раз произошло что-нибудь подобное, Штефан.

В первый момент Штефан даже не понял, о чем идет речь.

– А у меня и нет никакого желания разъезжать по всему миру и собирать брошенных детей, – ответил он.

Роберт покачал головой.

– Я не об этом. Я имею в виду ваши «подвиги» в отношении Баркова. Это был не просто необычайно легкомысленный поступок – это было почти самоубийство. Так что постарайся, чтобы в будущем ничего подобного больше не случалось.

Штефан все еще не мог понять, о чем идет речь. Точнее, понимать-то он понимал, но целых несколько секунд отказывался верить в то, что услышал.

– Значит, все-таки предупреждение от имени мафии? – съехидничал он.

Роберт, проигнорировав насмешку в словах своего зятя, остался серьезным.

– У меня не так много времени, Штефан, а потому я буду краток, – сказал он. – Я пообещал Ребекке, что помогу ей в сложившейся ситуации. Вы сможете оставить Еву у себя – это я организую. Однако у меня есть одно условие.

Он замолчал и стал ждать, когда Штефан спросит о том, что же это за условие. Но Штефан ничего не спросил. То, что сейчас происходило, казалось ему просто абсурдным. Роберт предложил подвезти его, мотивируя это тем, что им нужно поговорить, но в действительности он, похоже, даже и не собирался вести разговор на равных. Он взял Штефана лишь для того, чтобы поучать, как ему следует поступать в дальнейшем.

– Ты впредь будешь делать все для того, чтобы Ребекка никогда больше не ввязывалась в подобные авантюры, – продолжил Роберт, наконец-таки поняв, что ему не дождаться реакции Штефана.

Когда Штефан все же отреагировал, то, сам того не осознавая, произнес, пожалуй, самые что ни на есть неподходящие в данной ситуации слова:

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не смогу сделать.

– Пора бы уже научиться, – невозмутимо заявил Роберт. – Когда ты женился на Ребекке, ты взял на себя ответственность за нее. Я тогда надеялся, что мне никогда не придется тебе об этом напоминать.

– Ладно, хватит! – вспылил Штефан. – Я вообще считаю, что тебя все это не касается.

– Да нет, касается! – возразил Роберт. – Если речь идет о жизни моей сестры, то еще как касается.

– Речь идет о ее профессии, – раздраженно сказал Штефан. – Ее работа предполагает определенный риск. И если бы она не была с этим согласна, то работала бы сейчас продавщицей в почтовом киоске.

– Пока вы берете интервью у всяких там политиков на официальных приемах или рассказываете о сельскохозяйственных проблемах Южной Америки, я ничего не имею против, – начал Роберт, и до Штефана дошло, что его шурин заранее продумал свои доводы и непременно представит их ему сейчас независимо от того, что при этом будет говорить или делать Штефан. – Но подобная выходка больше не должна повториться. Я вам помогу. Я избавлю вас от назойливого вторжения в вашу жизнь различных ведомств, а еще займусь Уайтом, если он вдруг станет вам докучать. В качестве ответного шага с твоей стороны ты дашь мне обещание, что ничего подобного больше никогда не повторится. Мне очень не хотелось бы, чтобы в один прекрасный день мне по телефону сообщили, что ваши трупы нашли в каких-нибудь южноамериканских трущобах.

Штефан молчал. Он напряженно думал над тем, как ему сейчас следует поступить: то ли рассмеяться своему шурину в лицо, то ли наорать на него. Однако он не сделал ни того, ни другого. Он находился в состоянии легкого шока. И не только потому, что Роберт позволил себе беспардонно вмешаться в его личную жизнь, – еще больше его шокировало осознание того факта, что Роберт был абсолютно прав.

Хотя Штефан никогда бы не согласился работать лишь за письменным столом, они с Ребеккой, предприняв эту авантюру в Боснии, безусловно, зашли уж слишком далеко.

Перед машиной мелькнул первый щит, возвещающий об ответвлении дороги в сторону аэропорта. Роберт на пару секунд оторвал взгляд от автострады и посмотрел на Штефана:

– Ну так что?

Штефан по-прежнему молчал, и не потому, что не хотел отвечать, – он просто не знал, что ответить.

– Я вполне могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь, – продолжил Роберт, явно неправильно истолковав молчание Штефана. – Ты на меня злишься, и, пожалуй, у тебя есть для этого достаточно оснований. Я не виню тебя в том, что произошло, потому что знаю свою сестру так же хорошо, как и ты, а то и лучше. Возможно, мне и самому не удалось бы отговорить ее от этой безумной затеи. Но так или иначе, ничего подобного больше не должно повториться.

– Ты вполне можешь использовать свои связи, чтобы запихнуть ее в какую-нибудь местную редакцию, – заметил Штефан. – Или вообще добиться, чтобы ее и близко не подпускали к журналистике.

Его циничный тон произвел на Роберта не большее впечатление, чем безуспешная попытка казаться насмешливым.

– Подумай об этом. У тебя есть несколько дней, – сказал Роберт, проигнорировав слова Штефана. – Когда я вернусь, мы поговорим об этом в спокойной обстановке.

– О чем? – уточнил Штефан. – Может, ты хочешь сделать капитальный ремонт нашей квартиры? Или уговорить меня отныне ходить не в джинсах и кожаной куртке, а в костюме и при галстуке?

Съезд с автострады к аэропорту стремительно приближался. Но Роберт даже и не думал сбавлять скорость, и Штефан уже начал подозревать, что его шурин по невнимательности сейчас проскочит поворот. Однако Роберт – лишь в самый последний момент – вдруг резко нажал на тормоза и крутанул руль вправо. Шины пронзительно взвизгнули, и автомобиль съехал с автострады.

– Если эта тетя из Управления по делам молодежи появится опять, поводите ее за нос в течение нескольких дней, – продолжил Роберт. – Впрочем, пока она все равно ничего не сможет сделать. Я разговаривал с профессором Вальбергом. Он в любом случае продержит Еву в больнице еще недели две или три, а при необходимости – и дольше.

– Если я столько проживу, – сказал Штефан подавленно.

Их автомобиль приближался к концу съезда с автострады.

Впереди на светофоре загорелся красный свет, но Роберт не то что не затормозил – он даже и не сбавил скорость. А еще он проигнорировал последнюю реплику Штефана – как и многие другие. Вместо ответа он вдруг резко сменил тему.

– Тебе ведь понятно, что о ваших приключениях никто ничего не должен узнать? Если эта история будет напечатана хоть в какой-нибудь газете, над вами с Ребеккой нависнет серьезная опасность.

– Ну с этим сложнее, – заметил Штефан. – Слишком много людей знают о том, что мы там были, и они кое о чем догадываются. Кроме того, у нас есть определенные обязательства. Это путешествие оказалось весьма дорогостоящим. Для его финансирования нам пришлось занимать деньги, и…

– Это я уже уладил, – перебил его Роберт.

– Это ты уже… что?

На этот раз голос Штефана прозвучал так резко, что Роберт от неожиданности вздрогнул. Затем он улыбнулся.

– Я знаю, что ты думаешь по этому поводу. Ты не хочешь принимать никаких подарков от своего богатенького шурина. Но в этом нет ничего зазорного. Можешь считать, что я дал тебе взаймы. Возвратишь, когда появится возможность.

Он сделал жест, пресекающий любое возможное сопротивление со стороны Штефана еще в зародыше, наконец-то убрал ногу с педали газа и собирался по своему обыкновению затормозить так резко, что ремню безопасности Штефана пришлось бы поднапрячься. В этот момент загорелся желтый сигнал светофора, и Роберт, мрачно усмехнувшись, снова надавил на педаль газа. Автомобиль стремительно рванулся вперед, проскочил на расстоянии едва ли в миллиметр перед другим автомобилем, отчего его водитель испуганно крутанул руль вправо и у него заглох мотор, и, раза в два превышая разрешенную здесь скорость, помчался по извилистому подъезду к аэропорту.

Через пару минут автомобиль с визгом затормозил у одной из больших стеклянных дверей, ведущих в зал регистрации. Роберт перешел на нейтральную передачу, однако затем, мрачно усмехнувшись, снова включил сцепление и проехал еще пять или шесть метров вперед. Лишь когда он заглушил мотор, Штефан, подняв глаза, понял смысл этих действий: они на полтора корпуса машины подъехали ближе, чем положено, к одному из многочисленных знаков, запрещающих остановку и отделяющих проезжую часть от аэровокзала. Роберт, ребячась, поставил машину так, чтобы она находилась как раз под этим знаком. Уже не в первый раз Штефан спрашивал себя, как Роберт, человек с таким интеллектом и таким образованием, мог получать удовольствие от подобных детских выходок.

Роберт посмотрел на часы и почти одновременно с этим открыл дверцу машины.

– Осталось двадцать минут. Теперь мне и впрямь нужно поторопиться. Обещаешь, что хорошенько все обдумаешь еще до того, как я вернусь?

– Обдумать-то я могу, – ответил Штефан, – вот только какое я приму решение…

– А я больше от тебя ничего и не требую, – перебил его Роберт. – Я позвоню, как только вернусь.

С этими словами он вылез из автомобиля, оставив Штефана одного. Быстро обогнув машину, он открыл багажник и вытащил свой чемодан. Когда растерявшийся Штефан наконец-то вылез из машины, Роберт уже исчез за дверью аэровокзала.

 

Штефан возвратился домой почти на час позже, чем рассчитывал. Как он и опасался, по дороге в город он застрял в автомобильной пробке, и, конечно же, возле дома не оказалось свободных мест для парковки. Штефану пришлось не меньше десяти минут кружить по близлежащим улочкам, прежде чем ему наконец-то удалось пристроить автомобиль. Затем он еще десять минут топал оттуда пешком до своего дома. Несмотря на то что с момента их расставания с Робертом прошло довольно много времени, Штефан до сих пор не мог прийти в себя. Когда Роберт исчез в здании аэровокзала, первой мыслью Штефана было броситься за ним и, догнав, сказать ему пару ласковых, невзирая на то что он опаздывал на самолет. То, что между ними произошло, возможно, было для шурина обычным делом. Наверное, он считал, что такие проблемы можно улаживать как бы между прочим, на ходу. Его шурин, но не он. То, о чем говорил в машине Роберт, Штефан воспринял как абсолютно беспардонное вмешательство в его личную жизнь. Поэтому он испытывал смешанное чувство – и гнев, и бессилие, и это ощущение было настолько сильным, что даже испугало его. Тем не менее он не стал ничего предпринимать, опасаясь поступить опрометчиво, и, пожалуй, хорошо, что не стал. Штефан осознавал, что открытое противостояние с Робертом для него ничем хорошим не закончится. Кроме того, возможно, его шурин… был даже прав. Штефану не хотелось этого признавать, однако такая мысль уже мелькнула в его сознании, и он ощутил, что она оставила после себя маленькую, но болезненную ранку. Каждое слово, произнесенное Робертом, было правдой. Они вернулись две недели назад, и за эти четырнадцать дней он ни разу не отважился поговорить со своей женой о том, что могло оказаться для них еще более судьбоносным, чем они предполагали.

Да и второй упрек Роберта, воспринятый Штефаном еще более болезненно, был совершенно справедливым. Именно он, черт возьми, должен был отговорить Ребекку от этой безумной затеи и, если бы потребовалось, просто удержать ее физически. Да, они журналисты, и вопреки, возможно, несколько наивным представлениям Роберта их профессиональная деятельность вовсе не ограничивалась фотографированием закатов солнца на море и выслушиванием того, как политики на пресс-конференции ругают холодные закуски в буфете. Но рисковать вообще и рисковать своей жизнью – это не одно и то же. По мере того как Штефан продирался сквозь запруженные машинами улицы домой, его гнев постепенно уступил место душевному смятению, которое – не успел он еще и дойти до дверей своей квартиры – трансформировалось в смешанное чувство подавленности и жалости к самому себе.

Ему пришла в голову мысль, что сейчас, пожалуй, ему следовало бы не возвращаться домой, а снова поехать в больницу и поговорить с Бекки. Он по-прежнему побаивался этого разговора. Однако если раньше он не совсем понимал, то после разговора с Робертом наконец понял одну простую вещь: оттягивая разговор с Ребеккой, он ничего не выигрывает. Наоборот, чем больше пройдет времени, тем тяжелее будет этот разговор начать.

Зазвонил телефон. Штефан небрежно бросил свою куртку в угол, подошел к телефонному аппарату и без особого удивления увидел, что в его отсутствие ему звонили четырнадцать раз. Относительно пяти или шести звонков – даже не слушая записи на автоответчике – он понял, кто ему звонил и по какому поводу. Несколько секунд он стоял в нерешительности, размышляя, нужно ли ему сейчас поднимать трубку или лучше подождать, когда прекратится звуковой сигнал и количество оставшихся без ответа звонков на цифровом табло изменится с четырнадцати на пятнадцать. И тут до него дошло, что такая нерешительность – пусть даже и по другому поводу – была, можно сказать, нормой его поведения. Безусловно, существуют проблемы, которые могут решиться сами собой через какое-то время, однако обычно это лишь самые мелкие проблемы. А есть проблемы, которые надо улаживать, действуя решительно. Важные проблемы невозможно решить путем бездействия, ибо они становятся тогда еще более сложными и запутанными. Возможно, именно сейчас был подходящий момент для того, чтобы наконец-то начать не только в мыслях, но и на деле предпринимать какие-то действия.

Штефан снял трубку и назвал себя:

– Мевес слушает.

– Господин Мевес? Штефан Мевес?

Голос на другом конце провода был очень взволнованным. Он слегка дрожал, и казалось, говорящий с трудом удерживался от того, чтобы не перейти на крик. Штефан попытался припомнить, знаком ли ему этот голос, но так и не пришел ни к какому выводу.

– Да, – подтвердил он.

– Это Масен, – представился собеседник. – Думаю, моя фамилия вам о чем-то говорит.

Штефан механически покачал головой.

– Боюсь, что нет, – сказал он. – Я с вами знаком?

Он услышал глубокий вздох Масена, и теперь ему окончательно стало ясно, что его собеседник вот-вот начнет на него кричать: взволнованность этого человека передавалась даже по телефонной линии.

– Я с вами знаком? – еще раз спросил Штефан. – Простите, что не узнаю вас. У меня просто сегодня был очень тяжелый день, и…

– Я – начальник местного Управления по делам молодежи, – перебил его Масен. – И в частности, начальник госпожи Хальберштейн.

Штефан сильно вздрогнул. Роберт сказал ему, что уже переговорил кое с кем по телефону и уладил некоторые вопросы, однако, если судить по голосу Масена, эти усилия Роберта не увенчались успехом.

– Я знаком с Хальберштейн, – подтвердил Штефан, – хотя и довольно мало с ней общался. Мы виделись с ней сегодня в больнице.

– Не прикидывайтесь дурачком, господин Мевес! – резко сказал Масен. – Это не только неуместно, но еще и оскорбительно. Вы что, и в самом деле думали, что сможете таким способом чего-то добиться?

Штефан растерянно молчал. По всей видимости, произошло что-то экстраординарное, и, судя по голосу Масена, тот позвонил вовсе не для того, чтобы попросить Штефана о каком-нибудь маленьком одолжении. То, что сделал Роберт, похоже, привело к довольно серьезным последствиям.

– Боюсь, что я совсем не понимаю, о чем вы говорите, – осторожно сказал Штефан.

– А вот Хальберштейн прекрасно это понимает! – заявил Масен. Теперь в его голосе чувствовался гнев. – Я не знаю, кто вы такой на самом деле, господин Мевес, или кем вы себя считаете, но могу вас заверить, что такими методами вы от нас ничего не добьетесь.

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – стал уверять собеседника Штефан. – Я действительно разговаривал с вашей сотрудницей, но совсем недолго. И у меня сложилось впечатление, что в общем и целом мы пришли к согласию. Я сожалею, если она что-то поняла неправильно, однако я уверен, что речь может идти только о досадном недоразумении.

– Да, конечно! – теперь Масен говорил не так громко. – Я тоже уверен, что Хальберштейн согласится с вами, но лишь после того, как отойдет от наркоза и снова сможет хоть как-то разговаривать.

Штефан удивленно уставился на телефонную трубку в своей руке.

– Что?!

– Не делайте вид, будто вам ничего неизвестно!

– Но я… я действительно не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Штефан.

– Тогда я вам объясню, – выпалил Масен. – Тот парень, которого вы натравили на Хальберштейн, немножечко перестарался. Она сейчас лежит на операционном столе, и врачи пытаются спасти ее глаз. Но еще до того, как она потеряла сознание, она успела нам рассказать, что с ней произошло.

– Подождите! – взмолился Штефан.

Его охватило чувство парализующего ужаса, и на две или три секунды он утратил способность что-либо понимать.

– Пожалуйста, продолжайте, господин Масен, – наконец сказал Штефан. – Так что же произошло? И о каком парне вы говорите?

– Полиция уже едет к вам, – ответил Масен. Он по-прежнему часто дышал в трубку, но его голос уже не прерывался от гнева, как несколько секунд назад. – Если вы надеялись, что подобными варварскими методами сможете от нас чего-то добиться, то совершили роковую ошибку.

Мысли Штефана путались. В словах Масена начал прорисовываться определенный смысл, но Штефану просто не хотелось верить в нечто подобное. Это явно было или каким-то недоразумением, или не очень удачной шуткой.

Говоря медленно и тщательно подбирая слова, Штефан еще раз попытался успокоить Масена:

– Уверяю вас, я действительно не имею ни малейшего представления о том, о чем вы мне рассказали. Я в последний раз видел Хальберштейн более часа назад и с тех пор больше с ней не разговаривал.

– Конечно, нет. Для этой цели вы используете других людей, ведь так? – Масен зло рассмеялся. – Я вообще не знаю, зачем я сейчас разговариваю с вами. Вы не просто преступник, вы еще и болван. И я обещаю вам – вы получите по заслугам!

После этих слов Масен положил трубку.

Штефан еще несколько секунд в полной растерянности смотрел на телефонную трубку в своей руке и лишь затем положил ее. Его пальцы очень сильно дрожали (он даже не сразу смог попасть трубкой в ее гнездо на аппарате), а сердце бешено колотилось. То, что он сейчас услышал… Ну конечно же, это была какая-то дурацкая шутка. Однако человек на другом конце провода говорил уж слишком убедительно. Штефану в силу его профессии достаточно часто приходилось сталкиваться с людьми, пытавшимися его обмануть, а потому он уже научился различать по ходу разговора, кто лжет, а кто говорит правду.

Медленно отойдя от телефона, он вдруг бросился в кухню, оттуда – опять в жилую комнату, затем – в ванную. Он совершенно бесцельно метался по квартире лишь для того, чтобы не стоять на месте. У него в голове роились всякие догадки и предположения. Несомненно, произошло всего лишь недоразумение, роковое стечение обстоятельств! Кто-то напал на эту женщину и, по-видимому, так ее отделал, что она оказалась в больнице, и по какой-то причине, о которой Штефан мог только догадываться, в этот инцидент теперь впутывают и его. Но зачем?

Он вернулся в жилую комнату, посмотрел на часы и подошел к телефону. Роберт, должно быть, уже приземлился в Цюрихе и сейчас либо находится в гостинице, либо едет туда на такси. Штефан дрожащей рукой поднял телефонную трубку, нажал цифру, под которой был сохранен номер мобильного телефона его шурина, и стал с нетерпением ждать, когда тот ответит. Однако вместо этого через несколько секунд женский голос сообщил на немецком и английском языках, что абонент в данный момент недоступен. Роберт, похоже, выключил свой мобильник.

Тогда Штефан, нервно почесав подбородок, стал набирать номер телефона Ребекки в больнице, но, дойдя до последней цифры, остановился: он подумал, что, пожалуй, пока не стоило волновать Ребекку.

Раздался звонок в дверь. Штефан так сильно вздрогнул, испугавшись, что чуть не уронил телефон на пол, а затем резко повернулся и уставился на закрытую входную дверь. Через несколько секунд снова позвонили: гораздо быстрее, чем стал бы звонить обычный посетитель, и громче, чем в первый раз. Штефан сделал шаг в сторону двери, но тут же остановился как вкопанный. Хотя оснований для паники пока не было, ему почему-то стало очень страшно.

– Сейчас… сейчас открою! – наконец крикнул он.

Раздался телефонный звонок, но Штефан, проигнорировав его, быстро подошел к входной двери и распахнул ее, даже не взглянув перед этим в глазок. Обычно он поступал как раз наоборот: он уже давно взял себе за правило тщательно изучать через глазок каждого посетителя, стоящего с той стороны двери, – даже если он знал, кто должен прийти. Однако сейчас Штефан нарушил это правило, и, пожалуй, правильно сделал. Открыв дверь, он увидел, что один из стоявших за ней четверых человек уже поднял руку, чтобы, очевидно, начать громко стучать в дверь и еще более громко кричать: «Откройте, полиция!» Что это за люди, стало ясно с первого взгляда: хотя двое из них были в гражданской одежде, зеленая полицейская форма двух других бросалась в глаза.

Прежде чем Штефан стал разговаривать с позвонившим в дверь полицейским, он нервно посмотрел направо и налево по коридору. Хотя кроме этих четверых там никого не было, он почти физически ощутил любопытные и обеспокоенные взгляды соседей, наблюдавших за тем, что сейчас происходило в коридоре, через глазки в своих дверях.

– Господин Мевес? – уточнил полицейский, стоявший прямо перед Штефаном. – Штефан Мевес?

Штефан кивнул и сделал приглашающий жест рукой:

– Да. Входите.

Оба человека в штатском и один из тех, кто был в униформе, приняли приглашение и по одному вошли в квартиру. Однако еще один полицейский – к великому неудовольствию Штефана – даже и не шелохнулся, явно намереваясь остаться по ту сторону двери. Штефан прижался к стене, чтобы пропустить своих непрошеных гостей, и внимательно вгляделся в обоих людей в штатском. Старший из них был чуть выше Штефана. Он отличался крепким телосложением, к тому же бросалась в глаза его явно дорогая одежда. У него были седые волосы и аккуратно подстриженная бородка, в которой еще проглядывали кое-где темно-каштановые пряди. Если бы Штефан встретил этого человека на улице, вряд ли бы заподозрил, что это полицейский. Этот мужчина скользнул быстрым оценивающим взглядом по квартире, сразу, вероятно, поняв, что к чему.

Его напарник был намного моложе – примерно такого же возраста, что и Штефан, – и казался самым что ни на есть обыкновенным человеком. Рядом со своим седовласым коллегой он выглядел даже смешным, поскольку старался во всем копировать этого человека, являвшегося, наверное, его начальником. У него не было бородки, да и подстрижен он был совсем не так, но своей одеждой, жестами и манерой поведения он очень походил на своего старшего товарища. По крайней мере, пытался быть похожим.

Штефан подождал, пока эти трое без дополнительных приглашений пройдут мимо него в комнату, еще раз посмотрел на оставшегося в коридоре полицейского и, окончательно убедившись, что тот не собирается заходить в квартиру, закрыл входную дверь. В конце концов, не так уж и важно, что подумают про него соседи: у него были проблемы и посерьезнее.

Когда Штефан вошел в жилую комнату, седовласый полицейский, повернувшись, окинул его внимательным взглядом, в то время как его молодой коллега, бесцеремонно склонившись над письменным столом Штефана, с любопытством рассматривал в беспорядке лежавшие там документы, письма, вырезки из газет и записи. Штефан, нахмурившись, посмотрел на него, но, так ничего и не сказав, повернулся к седовласому.

– А вы довольно быстро сюда добрались.

– Похоже, вы ждали нашего прихода, – сказал седовласый. – Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – подтвердил его предположение Штефан.

Молодой полицейский вдруг задал Штефану вопрос, причем говорил он так быстро, словно стрелял из автоматического пистолета.

– А откуда вы знали о том, что мы придем?

Штефан кивком головы указал на телефон. Аппарат уже перестал звонить, однако цифра на табло автоответчика осталась прежней: звонивший положил трубку еще до того, как включился автоответчик.

– У меня совсем недавно был очень странный разговор по телефону, – начал объяснять Штефан.

– Какой разговор?

Штефан еще раз кивнул на телефон:

– Мне звонил некий господин… Масен. Надо сказать, что я не все понял из того, что он говорил, потому что он был очень… взволнован.

– У него на то есть причина.

Седовласый полицейский засунул руку в карман, вытащил оттуда служебное удостоверение зеленого цвета и показал его Штефану. Он сделал это так быстро, что Штефан успел увидеть его фотографию (как минимум десятилетней давности), но не успел прочесть ни имя, ни фамилию.

– Я – старший инспектор Дорн, – представился полицейский и, указав рукой на своего молодого коллегу, представил и его:

– А это инспектор Вестманн, мой сослуживец. Итак, господин Мевес, вы уже знаете, почему мы здесь.

Штефан каким-то невероятным образом умудрился почти одновременно кивнуть и отрицательно покачать головой. Затем он стал нервно переводить взгляд с Дорна на Вестманна и обратно, но так ничего и не смог прочесть по их лицам. Вестманн с невозмутимым видом принялся шарить по письменному столу, беря в руки то один, то другой документ и беззастенчиво перелистывая записи.

– И да, и нет, – сказал Штефан. – Как я уже говорил…

Он запнулся, нервно провел ладонью по лицу и мысленно обругал самого себя. Штефан вполне мог себе представить, как он выглядит в глазах этих двух сыщиков: он явно был похож на застигнутого врасплох нарушителя закона, который отчаянно пытается отпираться, хотя и осознает, что это бесполезно.

– А почему вы так нервничаете, господин Мевес? – неожиданно спросил Дорн.

– А разве люди, к которым вы неожиданно являетесь домой безо всякого предупреждения, ведут себя как-то иначе? – вопросом на вопрос ответил Штефан.

Его слова, возможно, показались бы убедительными, если бы он при этом не переминался с ноги на ногу и не улыбался с довольно глупым видом.

Дорн пожал плечами.

– Да, очень многие из них нервничают, – сказал он. – Но давайте начнем по порядку. Итак, вам звонил господин Масен. Это было, пожалуй, не очень умно с его стороны, но его все-таки можно понять.

– Правда? – спросил Штефан. – Как я уже говорил, лично я не совсем понял, что ему от меня было нужно.

– На вас заявили в полицию, Мевес, – произнес Вестманн.

Затем он с еле заметной, но явно торжествующей улыбкой взял со стола записную книжку Штефана и стал с интересом ее перелистывать.

Штефан сделал шаг в его сторону, намереваясь забрать записную книжку и демонстративно положить ее обратно на стол, однако у него, конечно же, не хватило мужества, чтобы это сделать. Поэтому он снова повернулся к Дорну и спросил:

– Какое заявление?

– Заявление о причинении тяжких телесных повреждений с целью запугивания… – Дорн еще раз пожал плечами. – Вы знакомы с госпожой Хальберштейн?

– Я видел ее сегодня первый раз в жизни, – ответил Штефан. – И пока что последний. На нее кто-то напал?

– Да, как только она вышла из больницы, – уточнил Дорн. – Вы, собственно говоря, и сами могли это видеть. По нашим сведениям, вы с вашим шурином как раз в это время выезжали из подземного гаража.

Штефан замер от изумления. Его удивило не столько то, что Дорн был так хорошо проинформирован о его действиях за сегодняшний день, сколько то, что расследование началось так быстро. Ведь с момента инцидента не прошло и двух часов! Штефан покачал головой.

– Я ничего не видел.

Медленно и гораздо менее решительно, чем ему хотелось бы, он обогнул Дорна и подошел к его коллеге, стоявшему у письменного стола и все еще листавшему записную книжку. Собрав все свое мужество, Штефан выхватил из рук Вестманна свою записную книжку и демонстративно положил ее обратно на стол.

– А почему бы вам не рассказать мне, что же все-таки произошло? – предложил он. – Тогда мне будет легче отвечать на ваши вопросы.

– Я думаю, что вы и так все знаете, – проговорил Вестманн.

Штефан решил вести себя так, как, с его точки зрения, было бы наиболее разумно в этой ситуации: просто не обращать внимания на полицейского-придурка. Он повернулся к Дорну и сказал:

– Я ничего не знаю. Этот Масен что-то говорил мне по телефону, но он был слишком взволнован. По правде говоря, он всего лишь орал на меня и в чем-то обвинял. У меня нет ни малейшего представления, что же на самом деле произошло. Так на Хальберштейн кто-то напал?

– Да, возле самой больницы, – пояснил Дорн. – Какой-то молодой парень. Он дождался, когда она подошла к своему автомобилю, нанес ей несколько ударов руками, а когда она упала на землю – и ногами.

– Она сильно пострадала? – спросил Штефан.

Дорн кивнул.

– Раны не смертельные, но довольно тяжелые. Но еще до того, как Хальберштейн потеряла сознание, она дала нам довольно подробное описание нападавшего. Это был молодой парень двадцати с лишним лет, высокий, крепкий, со светлыми, почти белыми, и очень коротко подстриженными волосами. На нем была дешевая куртка из кожзаменителя и джинсы.

Штефан не смог сдержаться и слегка, но все-таки довольно заметно вздрогнул и, конечно, тут же осознал, что его реакция не ускользнула от внимания Дорна.

– Вы знаете этого парня?

Штефан поспешно покачал головой:

– Нет.

– Странно, – продолжал Дорн. – А он, похоже, знает вас.

– Меня? – Штефан неуверенно рассмеялся. – Значит, вы его уже поймали?

– К сожалению, нет, – ответил Дорн.

– Тогда откуда вы знаете, что…

– От Хальберштейн, – перебил его Вестманн. – Этот неизвестный вам хулиган передал ей кое-что от вашего имени.

– От моего имени? – глаза Штефана широко раскрылись от удивления. – Но…

– Как показала Хальберштейн, это нападение было всего лишь предупреждением, – продолжал Дорн, ни на миг не отрывая глаз от Штефана. – Она утверждает, что нападавший потребовал, чтобы она не смела вредить вам, вашей супруге и, особенно, ребенку, а иначе он явится к ней еще раз и тогда уже отделает ее по-настоящему.

В течение нескольких секунд Штефан, у которого в голове все совершенно перепуталось, с отупевшим видом смотрел на Дорна, не зная, что и сказать.

– Ну, и что вы на это ответите, господин Мевес? – спросил Вестманн.

– Это… это чушь какая-то, – прохрипел Штефан.

У него заплетался язык, а руки снова начали дрожать. То, что он сейчас сказал, и в самом деле отражало его отношение к сложившейся ситуации: она казалась ему необычайно странной и даже нелепой. Однако оба полицейских в штатском и их коллега в униформе были явно нерасположены к тому, чтобы шутить. И тут до Штефана постепенно стало доходить, что эта ситуация может оказаться намного серьезней, чем ему изначально казалось.

– Я… я ничего об этом не знаю, – пролепетал он.

– Вы уверены? – холодно спросил Дорн.

– Я никогда не видел этого человека, – заявил Штефан. – Точнее, это не совсем так. Я видел кого-то, кто попадает под его описание, но я не уверен, что это был именно он.

– Где вы его видели? – поинтересовался Дорн.

– Сегодня в больнице, – ответил Штефан. – В приемном отделении. Он стоял у кофейного автомата, и я обратил на него внимание.

– Почему? – осведомился Дорн.

Вестманн сделал вид, что потерял интерес к разговору, и снова переключил свое внимание на письменный стол, однако на этот раз у Штефана не хватило мужества препятствовать ему. Штефан чувствовал какое-то оцепенение, а его мысли то лихорадочно роились, то замирали. Каждое произносимое им слово, прежде чем оно слетало с губ, ему приходилось мучительно выдавливать из своего сознания.

– Потому что он… был какой-то странный, – ответил он, запинаясь. – Мне даже стало немного страшно.

– Страшно?

Штефан кивнул:

– Он как-то странно посмотрел на меня. Потом я про это забыл, но теперь, после того что вы мне рассказали…

– Наверное, у него на вас есть зуб, но, так и не сумев до вас добраться, он довольствовался Хальберштейн. – Высказал предположение Вестманн, усмехнувшись.

Штефан по-прежнему игнорировал его реплики, хотя это давалось ему все труднее. Несмотря на свое замешательство и почти шоковое состояние, он осознавал, что эти двое полицейских – хорошо сработавшиеся партнеры, которые, как игроки на поле, время от времени передают друг другу мяч. Психологическая игра в «хорошего и плохого полицейского», по всей видимости, используется не только в детективных романах и фильмах.

– Согласитесь, ваши слова звучат не очень убедительно, – произнес Дорн. – Вы о чем-либо спорили с Хальберштейн?

– Спор – не совсем подходящее слово, – ответил Штефан. – Мы просто… разошлись во мнениях. Но между нами не было ссоры, если вы на это намекаете.

– Мы знаем, почему она туда приходила, – спокойно сказал Дорн. – Вы с вашей супругой две недели назад вернулись из бывшей Югославии, ведь так?

– Да, – подтвердил Штефан, – но к данному делу это не имеет никакого отношения.

– Может, и не имеет, – произнес Вестманн, не глядя на Штефана. – Кстати, нападавший довольно коряво говорил по-немецки. В бывших соцстранах можно нанять людей, которые за небольшую плату готовы сделать что угодно, не так ли?

– Послушайте меня, – сказал Штефан, все еще глядя на Дорна, но уже еле сдерживаясь. – Я клянусь вам, что не имею к этой истории абсолютно никакого отношения. И хотя я действительно пытался повлиять на Хальберштейн, чтобы…

–…чтобы она не смела вредить вам, вашей супруге и ребенку? – перебил его Вестманн.

– Да она вовсе не утверждала, что собирается забрать его у нас! – ответил Штефан.

Его голос прозвучал намного громче, чем Штефану хотелось бы, и даже ему самому в нем послышались нотки отчаяния. Штефан осознавал, что его припирают к стенке, причем так, что он чувствовал одновременно и гнев, и бессилие. Ему, конечно же, было понятно, что Вестманн и его старший коллега умело им манипулируют: он сейчас был тем самым мячом, который они передавали друг другу. Однако ситуация была какой-то уж очень странной: хотя тактика действий этих двоих была ему понятна и он интуитивно осознавал, что вполне в состоянии дать им должный отпор, на деле же именно это у него как раз и не получалось.

– Я не имею к этому нападению никакого отношения, – уверял Штефан. – Это ведь было бы с моей стороны просто глупо. Хальберштейн показалась мне вполне благоразумным человеком. Она отнюдь не вела себя враждебно и не давала повода думать, что будет вставлять нам палки в колеса. Зачем же мне было прибегать к таким методам?

– Вот об этом мы вас и спрашиваем, – пояснил Вестманн, а Дорн добавил:

– Дело в том, что нападавший знал не только ваше имя, но и имя вашей супруги, имя девочки, да и вообще кучу всяких деталей, которые он мог узнать только от вас.

– Я понятия не имею, кто он такой и откуда он все это знает, – сказал Штефан.

И вдруг у него в голове мелькнуло одно предположение.

– Подождите… возможно… возможно, что…

На лице Дорна не дрогнул ни один мускул, а вот Вестманн, оживившись, уставился на Штефана:

– Ну и?

– Я не уверен на сто процентов, – начал Штефан, – но… когда мы разговаривали в кафетерии – моя жена, мой шурин, Хальберштейн и я, – прямо за мной кто-то сидел.

– Наверное, наш таинственный друг, – насмешливо произнес Вестманн. – Тот самый, которого вы никогда до того не видели.

– Я уже сказал, что не уверен на сто процентов! – Штефан говорил довольно агрессивным тоном. – Я тогда не обратил на это внимания. У меня были более важные проблемы, неужели непонятно? Однако теперь мне кажется, что… это мог быть как раз тот парень.

– Как все у вас сходится! – воскликнул Вестманн.

Дорн по-прежнему молчал.

– Возможно, это не было случайностью, – Штефан продолжал развивать возникшую у него мысль. – Может, он меня выслеживал. Я уже сказал вам, что невольно обратил на него внимание в приемном отделении больницы. Он очень странно на меня посмотрел.

– Ну да, конечно! – с иронией заметил Вестманн. – Он пошел вслед за вами и подслушал ваш разговор.

– А почему вам это кажется невероятным? – спросил Штефан. – Кто знает, что в голове у этого чокнутого? Может, он все это время подыскивал удобный случай, чтобы как-то на мне оторваться. Он вполне мог подслушать наш разговор, а затем пойти вслед за Хальберштейн, избить ее и при этом сказать, что это я послал его.

– А вам не кажется, что это все выглядит уж чересчур надуманно?

– Не более надуманно, чем заявление о том, что я его нанял, – возразил Штефан.

Он почувствовал, что к нему постепенно возвращается уверенность в себе. Внезапное появление Дорна и Вестманна и – еще в большей степени – звонок Масена нагнали на него столько страху, что он поначалу потерял всякую способность соображать. Теперь он пытался логически мыслить, хотя, конечно же, понимал, как могли отнестись полицейские к выдвинутой им версии, особенно если учесть, что даже ему самому она казалась надуманной. Тем не менее он продолжил:

– Именно так оно, по-видимому, и было: он подслушал наш разговор и затем пошел вслед за Хальберштейн.

Дорн секунд пять смотрел на него, не произнося ни слова и даже не моргая. Затем он сказал:

– Итак, вы утверждаете, что никогда раньше не видели этого человека и не нанимали его для того, чтобы он избил Хальберштейн или же запугал ее каким-либо другим способом?

– Разумеется! – воскликнул Штефан.

Дорн вздохнул.

– Хотелось бы мне верить вам, господин Мевес, – сказал он. Впервые с момента его прихода Штефан уловил в его голосе хоть какие-то человеческие чувства, пусть даже и не совсем те, какие ему хотелось бы услышать, – в голосе полицейского ощущалось разочарование, даже легкая досада. – Но видите ли, я в своей работе так часто имею дело с людьми, которые пытаются меня обмануть, что иногда мне трудно поверить и тем, кто говорит правду.

– Но я-то говорю правду! – заверил его Штефан.

– А если вы все-таки говорите неправду, – невозмутимо продолжал Дорн, – то имейте в виду: вам лучше во всем признаться. Кто знает, возможно, ситуация просто вышла у вас из-под контроля.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Штефан.

Дорн уже в который раз пожал плечами.

– А разве не могло быть так, что вы велели этому парню лишь немного припугнуть Хальберштейн? – рассуждал Дорн. – А он, выполняя ваше задание, просто немного перестарался?

– Что-о? – с негодованием воскликнул Штефан. – Вы с ума сошли?

– Даже если и сошел, то кое-какая способность соображать у меня все же осталась. – Дорн гнул свою линию. – Вы, видит Бог, далеко не первый, кто связывается с уголовниками, не осознавая при этом, что он, собственно говоря, делает. Если все было именно так, то вам лучше сказать мне сейчас правду.

– Так я и сказал вам правду, – выпалил Штефан. – Я не имею ко всей этой истории абсолютно никакого отношения.

– Если это действительно так, то почему вы тогда нервничаете? – спросил Вестманн.

– Потому что я считаю возмутительным то, что сейчас происходит, – ответил Штефан. – Вы являетесь ко мне домой, предъявляете мне какие-то нелепые обвинения и при этом еще хотите, чтобы я оставался спокойным?

– Мы всего лишь хотим узнать правду, – сказал Дорн. – И мы ее узнаем. Можете в этом не сомневаться.

– Ваши слова означают, вероятно, что-то наподобие «мы, приятель, все равно до тебя доберемся»? – сердито спросил Штефан.

– Именно так оно и есть, – подтвердил Дорн. – Но если вы действительно тут ни при чем, тогда вам нечего бояться. – Увидев, что Штефан вот-вот вспылит, он жестом попытался его сдержать. – Мне вполне понятны ваши эмоции. Тем не менее могу вас заверить, что мы обязательно узнаем правду, и, скорее всего, довольно быстро. Мы, конечно, не волшебники, но кое-какой опыт в подобных делах у нас есть.

– Не пройдет, наверное, и двадцати четырех часов, как этот парень будет уже в наших руках, – добавил Вестманн. – А расколоть его для нас – только вопрос времени. Вы даже не представляете, как быстро подобные типы начинают сдавать всех подряд, когда их берут за жабры.

– В таком случае, господа, я могу лишь пожелать вам всяческих успехов, – сказал Штефан. – Вы сможете убедиться сами в том, что я не имею ко всему этому никакого отношения. Тогда он просто сумасшедший.

– Или очень наивный человек, – заметил Дорн. – Такие методы, знаете ли, в реальной жизни почти никогда не срабатывают. Я с этим уже неоднократно сталкивался. Вы боитесь насилия, господин Мевес?

Штефан вздрогнул. «К чему это он?» – мелькнула мысль.

– Да, – признал Штефан. – А кто его не боится? И почему вы спрашиваете меня об этом?

– Вы считаете, что все боятся насилия, – продолжал Дорн. – Тем удивительнее тот факт, что многие вполне нормальные люди – такие, как вы или я, – пытаются прибегнуть к насилию, чтобы решить свои проблемы. Однако надо сказать, что в абсолютном большинстве случаев они тем самым создают себе еще больше проблем. С уголовными типами невозможно иметь дело, не вымазав при этом собственные руки в дерьме, а потому чаще всего подобные усилия рано или поздно оборачиваются против них самих. Если этот парень действительно псих, который почему-то решил немножко испортить жизнь и вам, и нам, то мы это обязательно выясним. Однако если вы все-таки о чем-то с ним договаривались, то имейте в виду, что от уголовных элементов весьма непросто отделаться и может случиться так, что через пару недель вы в моем кабинете будете умолять меня защитить вас от этого парня.

– Я через два дня буду в вашем кабинете выслушивать ваши извинения, – заявил Штефан. – Повторяю вам еще раз: я не имею к этой истории никакого отношения и у меня нет ни малейшего представления, кто такой этот парень и почему он совершил этот ужасный поступок.

– Я вас даже заслушался, – насмешливо произнес Вестманн.

– Ладно, не будем больше об этом, – сказал Дорн.

Он бросил на своего молодого коллегу выразительный взгляд и, порывшись в кармане, вытащил оттуда визитную карточку и сунул ее Штефану в руку.

– Что это значит? – удивленно спросил Штефан. – Я уже арестован?

Дорн улыбнулся:

– Конечно, нет. Однако, видите ли, есть небольшая проблемка: на вас официально заявили в полицию, а еще у нас есть свидетельские показания, которые подтверждают вашу вину. Даже если я вам верю, я, не смотря на это, вынужден дать делу дальнейший ход.

– Это понятно, – проговорил Штефан. – Вы тем самым хотите в исключительно дипломатической форме сказать, что мне пора обращаться к адвокату?

– Ну это как знаете, – ответил Дорн. – Я же прошу вас явиться в мой кабинет завтра в девять утра.

– С адвокатом или без, – добавил Вестманн.

– А зубную щетку с собой брать? – сердито спросил Штефан.

– Не нужно, – ответил Дорн. – Пока мы проводим обычные следственные действия. Если вам вдруг понадобится зубная щетка и умывальные принадлежности, то мы заедем к вам домой, чтобы помочь вам их довезти. До свидания, господин Мевес.

Все трое полицейских направились к выходу. Штефан проводил их до двери. Четвертый полицейский по-прежнему находился в коридоре. Когда Штефан вслед за Дорном и двумя его коллегами вышел за порог, в конце коридора захлопнулась дверь. «А я еще надеялся, что никто из соседей не заметит моих непрошеных гостей», – с досадой подумал Штефан.

Он подождал, пока полицейские войдут в лифт, а затем, вернувшись в квартиру и тщательно закрыв за собой дверь, направился к телефону. Дрожащими пальцами он снова набрал номер мобильного телефона Роберта – и вновь безрезультатно. Тогда он начал набирать номер рабочего телефона Роберта, но, передумав, разыскал в справочнике телефонный номер отеля «Шератон» в Цюрихе, в котором Роберт всегда останавливался. Штефану пришлось набирать номер пять или шесть раз, прежде чем он дозвонился, но, как он и опасался, его шурин в отель еще не прибыл. Тогда Штефан продиктовал сообщение для Роберта, в котором настоятельно просил срочно ему позвонить, после чего положил трубку, но тут же снова поднял ее и начал набирать номер редакции, однако передумал и, нажав и отпустив рычажок телефона, стал набирать номер телефона Ребекки в больнице. Уже набрав номер, он вдруг засомневался, что следует ей звонить, и быстро положил трубку.

«Какой-то кошмар!» – подумал Штефан. Его охватило чувство бессильного гнева. А еще у него мелькнула мысль, от которой ему стало жутко: «А вдруг Дорн прав?» Эта мысль, безусловно, была бредовой, и он не знал, почему она вообще пришла ему в голову, однако он никак не мог от нее избавиться. Версия событий, предложенная полицейским, вдруг показалась ему довольно правдоподобной, и чем больше он над ней думал, тем правдоподобней она казалась. Возможно, ему просто хотелось найти хоть какой-нибудь выход из логического тупика. Вдруг Дорн и в самом деле прав? Штефан, конечно же, был абсолютно уверен в том, что не нанимал светловолосого парня, чтобы тот расправился с Хальберштейн. Кроме Штефана, нанять его могли еще только два человека, но ни один из них наверняка не стал бы этого делать. Если бы ситуация развивалась наихудшим образом и отсутствие взаимопонимания между Ребеккой и Хальберштейн дало бы повод для усугубления конфликта, то Ребекке, пожалуй, в пылу гнева и могла прийти в голову подобная идея, но не более того. Одно дело об этом думать, и совсем другое – реализовать такой вариант на практике. Штефан знал, что его жена никогда не переступила бы границу между одним и другим.

А вот что касается Роберта… Он, конечно, обладал необходимыми возможностями и был не особенно разборчивым в выборе средств, однако это было не в его стиле. Кроме того, Роберт был для этого уж слишком умен. Дорн правильно сказал: с уголовными типами невозможно иметь дело, не вымазав при этом свои руки в дерьме, а шурин Штефана никогда ни в чем не вымазывал свои руки, если у него имелись более чистые способы достижения цели.

Нет, что-то тут не так. Кроме него самого, Ребекки и шурина не было абсолютно никого, кто имел бы основания натравливать светловолосого громилу на Хальберштейн. Ведь никто не стал бы этого делать просто так, безо всякой причины! Но только они трое имели к этому отношение. Возможно, именно первая догадка Штефана и была правильной. Чем дольше Штефан об этом думал, тем больше утверждался во мнении, что, пожалуй, все так и было. Он попытался припомнить, как выглядело лицо парня, с которым он столкнулся у кофейного автомата, однако перед его внутренним взором появлялись лишь расплывчатые черты, которые никак не трансформировались в более-менее четкое изображение. Что он запомнил довольно хорошо – это выражение глаз того парня: в них чувствовались дикость и леденящая душу безжалостность, так сильно напугавшие Штефана.

Штефан ощутил, как по его телу пробежал ледяной озноб. Им с Ребеккой очень часто доводилось готовить репортажи о подобных людях. Им было известно, на что те способны и какие ужасные поступки они совершают безо всякой на то причины, лишь от скуки или по совершенно пустячному поводу. Однако, по роду занятий часто сталкиваясь с подобными людьми, Штефан привык к ним и перестал их бояться. Ему еще ни разу не приходило в голову, что в один прекрасный день он тоже может стать жертвой одного из таких психопатов. Штефану, как и многим людям, казалось, что такие инциденты могут произойти с кем угодно, но только не с ним.

А теперь, когда подобная проблема коснулась его самого, Штефан почувствовал себя таким беспомощным, что ему захотелось громко закричать от отчаяния.

 

Он, конечно, решил все же поехать в больницу. Просидев дома два часа, чувствуя себя при этом как в аду, он дождался звонка Роберта из отеля и рассказал ему обо всем. Его шурин отреагировал так, как и ожидал Штефан, – спокойно и невозмутимо, отчего Штефан снова почувствовал себя на грани нервного срыва. Роберт благоразумно посоветовал Штефану ничего не предпринимать и никому, включая Ребекку, не рассказывать о произошедшем, а пойти на следующее утро в полицию и узнать, каковы результаты расследования.

Кроме того, Роберт дал ему телефон одного хорошего адвоката и посоветовал обязательно с ним переговорить. Тем не менее Штефан, сам не зная почему, решил этого не делать. Ситуация, в которую он попал, была довольно опасной: в лучшем случае его ожидали большая нервотрепка и не особо приятное хождение по инстанциям. Несмотря на это, он почему-то боялся звонить адвокату. Его разум подсказывал ему, что это нужно сделать, однако Штефан находился в таком психическом состоянии, когда благоразумие и здравый смысл уже не играют большой роли. Звонок адвокату в его представлении был равнозначен признанию своей вины. Кроме того, если ему действительно потребуется адвокат, ему можно будет позвонить и на следующее утро. В крайнем случае, из кабинета Дорна.

Когда он вышел из квартиры и направился в больницу, на улице уже стемнело. Он не стал звонить Ребекке, чтобы предупредить ее о своем приходе, а еще решил ничего не говорить ей о произошедшем, хотя в душе понимал, что вряд ли сможет удержаться от этого. Здравый смысл – Штефан, правда, сомневался в том, что может еще рассуждать здраво, – подсказывал Штефану, что лучше ему было остаться дома или же, если сидеть дома уж совсем невмоготу, пойти в какую-нибудь забегаловку и опрокинуть там пару бокалов пива. Однако Штефан ощущал насущную потребность поговорить с Бекки.

Когда он пришел в больницу, время приема посетителей уже часа два как закончилось, но Штефана никто не остановил. То обстоятельство, что он и сам был пациентом этой больницы, позволяло ему чувствовать себя в общении с персоналом довольно свободно. Кроме того, в этой больнице графика посещения больных не очень-то придерживались, что в некоторой мере даже расстроило Штефана: ему втайне хотелось, чтобы его все-таки не пустили в больницу.

Перед дверью в палату Ребекки он остановился и целых полминуты размышлял над тем, как ему начать разговор. Меньше всего ему хотелось вызвать у нее беспокойство или – не дай Бог! – страх, и он осознавал, что именно так оно и будет, если он расскажет ей, что с ним сегодня произошло. Несколько секунд Штефан серьезно подумывал над тем, чтобы развернуться и поехать домой, и, возможно, он так бы и поступил, но в этот момент позади него открылась дверь помещения для дежурных и из нее в коридор вышла медсестра. Штефан поспешно постучал в дверь палаты и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

В палате горел свет и работал телевизор, однако кровать Ребекки была пуста, и, судя по всему, к ней никто не прикасался с самого утра. Не было в палате и кресла-каталки. В общем, ситуация была точно такой же, как и в его первый сегодняшний приход.

Хотя нет, кое-какое отличие все же было: сейчас Штефан был не просто растерян и беспомощен, как тогда, но и чувствовал некоторое облегчение. В конце концов он предпринял какие-то шаги и теперь мог со спокойной совестью отправиться домой, чтобы попытаться поспать этой ночью хотя бы несколько часов, а утром явиться в полицию и уладить возникшие проблемы.

Он резко повернулся и, выйдя из палаты, едва не столкнулся в коридоре с медсестрой.

– Похоже, у вас сегодня неудачный день, – сказала она, словно продолжая прерванный разговор.

И только тут Штефану пришло в голову, что это та самая медсестра, которую он сегодня уже видел здесь. Он не мог вспомнить ее имени, однако увидел его на маленьком бэджике на ее халате. Сестру звали Марион.

– Да, не везет мне, – согласился с ней Штефан. – Видимо, надо было предварительно позвонить. А вы не знаете, где моя жена?

– Она ушла, никому ничего не сказав, – ответила Марион, покачав головой. Улыбнувшись, она добавила: – Потому что знала, что мы ее не отпустим. Доктора Крона хватит удар, если он узнает, что ваша супруга опять ушла без разрешения.

Марион снова улыбнулась, отступила на полшага назад и, склонив голову набок, стала рассматривать Штефана, причем, как ему показалось, взгляд у нее был странным. Он даже заподозрил, что она уже знает о том, что сегодня произошло в подземном гараже, однако затем решил, что это маловероятно. Ее поведение было уж слишком непринужденным, чтобы можно было предположить, что она пытается его дразнить.

– По-моему, она несколько раз пыталась связаться с вами по телефону, – сказала медсестра после небольшой паузы.

«Это были те несколько звонков, на которые я не ответил», – подумал Штефан. Впрочем, он не пожалел, что она до него не дозвонилась: то, о чем он хотел с ней поговорить, было явно не телефонным разговором.

– Меня целый день не было дома, – пояснил он, пожимая плечами. – Наверное, мне все же придется установить телефон в свою машину.

– Не тратьте на это деньги, – покровительственным тоном посоветовала медсестра. – Такие вещи кажутся нужными только тогда, когда их нет. А как только они появляются, понимаешь, что от них мало толку.

Штефан вспомнил, как он сегодня дважды безуспешно пытался дозвониться на мобильный телефон Роберта, и подумал, что медсестра, пожалуй, права.

– Я, наверное, пойду, – произнес он, демонстративно посмотрев на часы. – Мне вообще не стоило приходить сюда так поздно.

– Вы никому не мешаете, – успокоила Марион. – Хотелось бы мне, чтобы у всех пациентов были такие приятные посетители, как у вашей супруги. Вы даже не представляете, какие люди сюда порой приходят.

Марион явно не знала, что сегодня произошло. У Штефана даже появилась надежда, что здесь вообще никто об этом не знает.

Он попрощался, быстрым шагом направился к лифту и спустился на нем на первый этаж. Штефан немного успокоился: ему казалось, что он еще легко отделался. Вообще, с его стороны было довольно глупо приезжать сюда: он мог понапрасну встревожить Ребекку.

Лифт остановился, и Штефан собрался было шагнуть в огромный и теперь практически пустой вестибюль, но вдруг замер в дверях лифта.

Вестибюль больницы, который днем казался тесным и шумным, был переполнен людьми и напоминал железнодорожный вокзал в час пик, теперь был тихим и пустынным. За стойкой, которая была бы более уместной в дорогом отеле, чем в обыкновенной больнице, сидели и тихо о чем-то разговаривали две медсестры. Они автоматически повернули головы на шум открывшихся дверей лифта и без особого интереса посмотрели на Штефана. Кроме них, в вестибюле находился еще один человек, сидевший на неудобном пластиковом стуле у самого выхода. Он расположился спиной к лифту, но Штефан не сомневался, что это молодой мужчина. Он читал газету и был одет в черную куртку из кожзаменителя. А еще у него были коротко подстриженные светлые волосы.

Двери лифта начали закрываться и, коснувшись плеч Штефана и почувствовав сопротивление, автоматически открылись снова. Это вывело Штефана из оцепенения. Еще до того, как раздалось мелодичное треньканье, которым управляемый компьютером лифт сигнализировал о возникшей проблеме с закрыванием дверей, Штефан вышел из лифта и, шагнув вперед, снова остановился. Его сердце заколотилось, и он, глядя на сидевшего у входной двери человека, почувствовал, как опять начали дрожать его пальцы. Этот человек, похоже, услышал тихое «дзинь» лифта: он поднял голову и, не поворачиваясь, стал разглядывать отражение вестибюля в находившемся перед ним огромном стекле. Штефан по-прежнему не видел его лица.

Он сидел от Штефана метрах в двадцати, а освещение в вестибюле было таким тусклым, что его хватало только на ориентирование в пространстве, но отнюдь не на то, чтобы можно было узнать в лицо человека, которого раньше видел лишь мельком. Тем не менее Штефан был уверен, что это тот самый парень, с которым он сталкивался сегодня у кофейного автомата, а позднее в кафетерии. Штефану снова стало страшно.

Его сердце бешено заколотилось, а к горлу от страха подступил ком. Первое, что пришло ему в голову, – бежать отсюда со всех ног.

Но он сдержался. Светловолосый мужчина, положив газету на колени, сидел неподвижно и смотрел на отражение в стекле. Штефан чувствовал его взгляд так явно, как будто они находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Это был очень неприятный, скорее, даже жуткий взгляд. Внутренний голос сказал, нет, крикнул Штефану, что ему лучше уйти отсюда как можно быстрее, но он этого не сделал. Более того, Штефан, собрав все свое мужество, решительно направился к светловолосому мужчине.

Он тут же убедился в том, что этот человек действительно наблюдал за его отражением в стекле: мужчина быстро поднялся, небрежно бросил газету на освободившийся стул и стремительно пошел к двери.

– Эй! – крикнул Штефан.

Мужчина никак не отреагировал на окрик.

Краешком глаза Штефан увидел, что сидевшие за стойкой медсестры прервали свой разговор и посмотрели в его сторону. Он ускорил шаг и еще раз крикнул:

– Эй, вы!

Мужчина не только не остановился – он даже не бросил взгляд назад, наоборот, он пошел быстрее. Чуть-чуть быстрее. Он ускорил свой шаг лишь настолько, чтобы Штефан не смог нагнать его до того, как он выйдет на улицу.

– Подождите! – крикнул Штефан. – Мне нужно с вами поговорить!

Ему теперь было наплевать на то, что могли подумать о нем медсестры, и на то, что кричал ему внутренний голос, убеждая его не делать глупостей. Вопреки здравому смыслу Штефан шел все быстрее, а затем вообще побежал, увидев, что мужчина уже подошел к автоматической входной двери и она раздвинулась перед ним.

– Подождите! – еще раз крикнул Штефан.

Мужчина двумя быстрыми шагами миновал дверь и свернул направо. Штефан вполголоса ругнулся и побежал еще быстрее, однако было уже поздно. Дверь уже начала закрываться, и той пары секунд, которая понадобилась автоматике, чтобы отреагировать на его приближение и снова раздвинуть створки двери, незнакомцу вполне хватило, чтобы исчезнуть в темноте улицы. Штефан выбежал наружу и, бросившись в том направлении, куда пошел светловолосый мужчина, пробежал с десяток метров. Затем он остановился, чувствуя, как колотится его сердце, и так тяжело дыша, как будто только что преодолел марафонскую дистанцию. На улице, кроме него, никого не было. Незнакомец бесследно исчез, словно он был не человеком, а призраком.

Штефан несколько секунд напряженно прислушивался. Из окружавшей его темноты доносились различные звуки: шум, характерный для находившейся за его спиной больницы, гул проезжавших мимо автомобилей, отдаленный рев двигателей заходившего на посадку самолета, общий звуковой фон большого города. Однако совершенно не было слышно того, что Штефан так жаждал услышать, – звуков человеческих шагов. Незнакомец опережал Штефана всего лишь метров на десять-пятнадцать, причем он просто быстро шел, а Штефан – бежал. Тем не менее его сейчас нигде не было видно. Он либо действительно был призраком, либо затаился где-то в темноте и тихонько наблюдал за Штефаном.

Штефану вдруг опять стало страшно, и он наконец прислушался к своему внутреннему голосу, который все это время так упорно игнорировал. Что он, собственно говоря, намеревался сделать? Если он обознался и у этого мужчины случайно оказалась такая же куртка и такой же цвет волос, как у парня, то получается, что Штефан просто свалял дурака и выставил себя в смешном виде. А если это действительно тот самый парень и он в самом деле какой-то психопат, почему-то решивший оторваться на Штефане, то тогда, пожалуй, не стоило выбегать сюда, на темную безлюдную улицу.

Штефан поспешно посмотрел по сторонам и, пятясь, прошел половину пути до двери больницы. Он перестал пятиться и повернулся лицом к больнице лишь тогда, когда попал в зону, куда падал проникающий через стеклянную дверь свет. Очень быстрым шагом – еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, – он вошел в вестибюль и, на всякий случай отойдя от двери шагов на десять-двенадцать, остановился и посмотрел назад.

Он, конечно же, ничего не увидел. Темнота снаружи и свет в вестибюле превращали стеклянный фасад больницы в большое темное зеркало, скрывающее все, что находилось по другую его сторону. Рассмотрев собственное отражение в стекле, Штефан перепугался: его лицо было белым как мел, а прическа находилась в таком состоянии, будто волосы в прямом смысле слова встали дыбом. «Наверное, так оно и есть», – подумал Штефан.

С трудом оторвав взгляд от своего отражения, он повернулся и прошел дальше в вестибюль. Одна из двух медсестер, дежуривших в ночную смену, сидела абсолютно неподвижно и не сводила со Штефана глаз. Ее левая рука лежала на столе, а другую она засунула куда-то под стол. Штефан подумал, что, по всей видимости, она держит палец возле кнопки вызова охраны.

Вторая медсестра встала со стула, подошла к Штефану и спросила:

– Что-нибудь случилось?

Он поспешно покачал головой:

– Нет. Я просто обознался. Мне показалось, что я… знаю этого человека. Но я ошибся.

Штефан уже собирался спросить, не знает ли она, что это был за человек, но тут же прикусил язык: если он ошибся, это не имело никакого значения, а если это был тот самый парень, Штефан все равно не знал его имени.

Он напряженно размышлял секунду-другую и, мысленно сказав самому себе, что пора бы уже наконец – хотя бы для разнообразия – совершить какой-нибудь разумный поступок, засунул руку в карман и нащупал там визитку Дорна.

– Здесь есть телефон? – спросил Штефан.

Медсестра молча кивнула и указала куда-то рукой. Штефан проследил взглядом за направлением ее жеста и увидел три застекленные телефонные будки, находившиеся в опасной близости от входной двери. Теперь, когда кратковременный порыв героизма – или приступ глупости – был уже позади, в душе Штефана снова доминировали более привычные для него чувства. Если кто-то решит на него напасть, в одной из этих телефонных будок он будет абсолютно беззащитным. Кабинки были отделены от вестибюля рядом намертво прикрепленных к полу пластиковых стульев, и Штефан не смог бы выскочить оттуда быстро, если вдруг опять появится уже достаточно знакомый ему незнакомец.

Он постарался отогнать от себя эти мысли, резко повернулся и направился к телефонным будкам. Если светловолосый парень действительно подкарауливал здесь Штефана, он уже упустил свой шанс. Впрочем, не совсем упустил: Штефану ведь рано или поздно придется выйти на погруженную в темноту улицу. Он мысленно выругал себя за то, что припарковал машину снаружи, пожалев две марки на оплату за парковку в подземном гараже.

Штефан подошел к первой из трех кабинок и, увидев, что по этому телефону надо звонить при помощи карточки, зашел в соседнюю будку. Слегка дрожащими пальцами он прижал визитку перед собой к стенке кабинки и, выбрав один из напечатанных на визитке номеров телефонов, набрал его. Если учесть, что он выбрал номер управления полиции, то было довольно странно, что там долго не брали трубку.

– Управление полиции, Альзерштрассе, комиссариат номер четыре, – ответил чей-то – не Дорна – голос.

– Добрый вечер, – сказал Штефан. – Инспектора Дорна, пожалуйста.

– Старшего инспектора Дорна сейчас здесь нет, – произнес не назвавший себя человек. – Я могу вам чем-то помочь?

Штефан молчал. Он был одновременно и разочарован, и удивлен своей собственной наивности. Ну конечно же, Дорна уже нет в управлении полиции. На часах уже почти девять, и он, по всей видимости, уже давно сидит дома и наслаждается заслуженным отдыхом. Штефана поразило то, как глупо он сейчас поступил: ему до сего момента даже и в голову не приходило, что Дорна может не оказаться на службе.

– Что-то случилось? – снова раздался голос в телефонной трубке после того, как Штефан две или три секунды ничего не отвечал.

– Нет… ничего особенного, – нерешительно сказал Штефан.

Этот ответ почему-то показался человеку на другом конце провода не особенно убедительным, а потому он добавил:

– Если вы по какому-то служебному вопросу, то вы вполне можете мне…

– Нет, ничего особенного, – повторил Штефан. – Я скорее… по личному вопросу. Извините за беспокойство.

С этими словами Штефан повесил трубку. «Ну конечно же, Дорна нет на месте, – подумал он. – Полицейских вообще никогда не бывает на месте, если они кому-то нужны».

Он улыбнулся этой дешевой шутке, услышанной когда-то. Ничего более умного ему сейчас в голову просто не приходило. Он снова снял трубку и, бросив в аппарат монетку, стал набирать второй напечатанный на визитке номер, однако уже после третьей цифры остановился. Это был номер домашнего телефона Дорна. Возможно, он сейчас ужинает или же смотрит какой-нибудь фильм по телевизору, а то и занимается любовью со своей женой… Штефану тут же пришла в голову масса всевозможных причин, почему Дорн может разозлиться, если его потревожат дома. Да и что Штефан может ему сказать? То, что он видел какого-то мужчину, который со спины, на большом расстоянии и при тусклом свете показался ему похожим на парня, бросившегося в глаза Штефану сегодня днем? И что преступного в том, что человек в девять часов вечера сидит в вестибюле больницы и читает газету?

Штефан повесил трубку, подождал, пока автомат выплюнет его монетку, и засунул ее вместе с визиткой Дорна в карман. Он расскажет Дорну об этом случае, когда придет к нему завтра утром. Если тот ему поверит – если поверит, – то вполне сможет разыскать по телефону и допросить двух медсестер, которые находились в вестибюле и все видели.

Хотя, возможно, Дорн ему и не поверит. Штефану пришло в голову, что и ему самому, пожалуй, было бы очень трудно поверить человеку, который стал бы рассказывать такую невероятную историю.

Ход его мыслей был прерван мелодичным звуковым сигналом лифта. Штефан невольно поднял глаза и тут же нахмурился: он увидел, что стремительно вышедшая из лифта медсестра Марион заметила его и резко остановилась. Несколько секунд они ошеломленно смотрели друг на друга. Затем медсестра, расплывшись в улыбке, подошла к Штефану и сказала:

– Господин Мевес! Хорошо, что вы еще здесь.

– Моя супруга вернулась? – спросил Штефан.

– Нет, но я знаю, где она находится. Я как раз иду за ней. Не хотите составить мне компанию?

– Идете за ней? Куда?

Марион криво усмехнулась и помахала при этом ладонью так, как будто обожгла пальцы.

– Я же говорила вам: доктора Крона хватит удар, если он узнает, что она опять улизнула из своей палаты. Наверное, лучше, чтобы вы были с нами на обратном пути.

– А позвольте, я угадаю, – сказал Штефан. – Она сейчас в детском отделении.

Марион кивнула, продолжая улыбаться.

– А где же еще? Доктор Крон уже всерьез подумывал о том, чтобы провести туда прямой телефон. Тогда, как только ваша супруга там появится, ему тут же сообщат об этом.

Штефан не нашел в этих словах ничего смешного, однако из вежливости все же хихикнул и хотел было направиться к выходу, как вдруг медсестра замахала руками.

– Нет, нет! – воскликнула она. – Мы пойдем другим путем. Идите за мной!

Они подошли к сидевшим в вестибюле дежурным медсестрам. Марион перекинулась парой слов с одной из них, и та достала и протянула ей огромную связку ключей. Пока они шли к лифту, Марион, проворно перебирая ключи, быстро отыскала нужный и зажала его между указательным и средним пальцами.

Они вошли в лифт. Медсестра нажала на кнопку самого нижнего из трех подземных этажей и, хотя лифт был рассчитан на двенадцать пассажиров, вплотную подошла к задней стенке лифта, на которой висело зеркало, освобождая практически все внутреннее пространство для вошедшего вслед за ней Штефана. «Зачем она забилась в глубь лифта? – мимоходом подумал Штефан. – Наверное, просто по привычке». Марион была весьма привлекательной женщиной, а слухи, которые ходят о распущенности медсестер, по-видимому, провоцировали многих мужчин на определенные действия. Штефан решил продемонстрировать свое уважительное отношение к ней и остался стоять у дверей лифта.

Наконец они приехали и двери лифта открылись. Из вестибюля больницы, выкрашенного в светлые успокаивающие тона и исключительно чистого, они попали в совершенно другой мир: перед ними простирался длинный коридор со стенами из голого бетона. Под низким потолком вились всевозможные провода и кабели. Воздух был сухим и непривычно теплым. В нем чувствовались одновременно и запах антисептиков, и «аромат» котельной. Штефану показалось, что пол под его ногами слегка вибрирует, как будто где-то поблизости работали очень мощные механизмы.

– Тайный ход, о котором знают лишь посвященные? – с улыбкой спросил Штефан у шагавшей рядом с ним медсестры.

Она держала зажатый между пальцами ключ перед собой, словно это было оружие, которым она могла отбиться от прячущихся по углам древних демонов и невидимых духов. Улыбка, которой она ответила на реплику Штефана, показалась ему немного нервной, а потому он решил подбодрить себя разговором:

– Наверное, здесь проводятся секретные эксперименты? – спросил он с иронией в голосе.

Марион кивнула и еще быстрее зашагала вперед. Штефан стал искать взглядом дверь, для которой предназначался ключ в руке Марион, но подходящей двери не увидел.

– Именно так, – сказала медсестра. – Мы работаем с мышами-мутантами размером с человека. Иначе откуда, по-вашему, мы могли бы взять внутренние органы для трансплантации?

Она засмеялась, затем вдруг снова стала серьезной и, легонько вздохнув и указав кивком на узкую металлическую дверь, находившуюся в правой стене шагах в двадцати впереди них, продолжила:

– Тут, внизу, все наше оборудование. Оно по большей части очень сложное и, наверное, весьма дорогое. Поэтому посторонних сюда обычно не пускают. Возможно, начальство боится, что кто-нибудь может утащить отопительный котел или аварийную дизельную установку.

Она открыла дверь, подождала, пока Штефан войдет в помещение, и затем закрыла ее. Связка ключей осталась у нее в руке.

Штефан с любопытством осмотрелся. Этот коридор мало чем отличался от предыдущего, если не считать множества расположенных с обеих сторон разных дверей, к тому же он был таким длинным, что отсюда едва можно было рассмотреть его противоположный конец. Штефан подумал, что, наверное, такие подземные коридоры проходят под всей обширной территорией больничного комплекса.

– Я не доставляю вам излишних хлопот? – спросил он.

– Да нет, – ответила Марион и тихо рассмеялась. – По правде говоря, я даже рада, что вы пошли со мной.

– Почему?

– Потому что здесь, внизу, довольно жутко, – пояснила она. – Но так короче, чем через внутренний двор. Да и холодно на улице. Кроме того, мне не очень хотелось идти целых полкилометра по безлюдному парку ночью. Начальство полгода назад приняло решение включать фонари только на центральной аллее: экономят! – Она покачала головой. – Наверное, станут опять включать освещение везде лишь после того, как случится какое-нибудь ЧП. А вы слышали, что произошло сегодня днем?

Штефан обрадовался, что шел на полшага сзади, а потому медсестра не могла увидеть, как он испуганно вздрогнул. Однако Марион, скорее всего, это все-таки почувствовала: она обернулась и внимательно посмотрела на Штефана. Он тут же поспешно покачал головой и сказал:

– Нет.

– В подземном гараже какой-то псих напал на женщину и избил ее до полусмерти, – стала рассказывать медсестра. – Вы только подумайте: средь бела дня и практически у всех на глазах! Эти негодяи уже ничего не боятся.

– А его поймали? – спросил Штефан.

Марион отрицательно покачала головой и состроила гримасу.

– Думаю, что нет. Таких, как он, по-моему, никто и не ловит. Наверное, этому типу нужно было как минимум кого-нибудь убить, чтобы его действительно начали искать.

Она несколько секунд помолчала, а затем посмотрела на Штефана, смущенно улыбаясь, и добавила:

– Я и в самом деле рада, что вы сейчас идете со мной. Я имею в виду, если этот парень все еще бродит где-то здесь…

– Я понимаю, – прервал ее Штефан. – Однако у вас нет оснований для беспокойства. Подобные типы, после того как что-нибудь натворят, обычно исчезают и никогда уже не появляются на том же месте.

– Вы говорите так, как будто уже сталкивались с такими людьми, – сказала Марион. – Вы ведь журналист, да?

– Фотограф, – поправил ее Штефан. – Обычно я фотографирую официальные приемы и всякие волнующие события, такие как торжественное открытие нового автомобильного моста или художественной выставки. Тем не менее мне понятно, что вы имели в виду. Мы живем недалеко от железнодорожного вокзала, и я сам не очень-то люблю ходить по темным улицам.

Его слова, похоже, были именно такими, какие и хотела услышать Марион. Она облегченно вздохнула. Его признание в том, что он испытывает такие же страхи, что и она, делали его в глазах Марион ее союзником в этом мрачном подземелье.

Однако остаток пути они прошли молча, и медсестра снова облегченно вздохнула, когда они достигли противоположного конца коридора и через пару секунд вошли в лифт. Штефан узнал его – это был тот самый лифт, на котором он уже несколько раз ездил, когда поднимался в палату интенсивной терапии детского отделения, чтобы навестить девочку. «Еву», – поправил он себя мысленно.

Кабина этого лифта была намного меньше, чем у лифта, в котором они спускались на подземный этаж, а потому медсестра уже не могла отойти от Штефана на достаточное расстояние, чтобы не чувствовать себя стесненно. Но она все же инстинктивно попыталась стать подальше, возможно даже не осознавая этого. Штефан почему-то подумал, что она, пожалуй, рассказала ему о себе гораздо больше, чем хотела.

– Вам все же следует поговорить со своей супругой, – произнесла Марион. Она не только сменила тему – и ее голос, и ее манера говорить были теперь совсем другими. – Доктор Крон, безусловно, очень терпеливый человек, но ваша жена рано или поздно выведет его из себя. Она, по всей видимости, не осознает, насколько больна.

– Я знаю, – грустно сказал Штефан. – И если бы она это даже и осознавала, все равно не подавала бы виду.

– Но это очень неразумно, – заметила Марион, вновь почувствовав себя в роли медсестры. – Если она не одумается и по-прежнему будет по полдня разъезжать туда-сюда на своем кресле, вместо того чтобы лежать в постели, ей придется провести в больнице на несколько недель дольше.

– А что, ситуация действительно серьезная? – спросил Штефан.

– Я, конечно, не врач, – ответила Марион, – но думаю, что да. Организм вашей супруги не очень-то поддается воздействию лекарств.

Штефан спрашивал не об этом. Он, конечно, знал, что Ребекка довольно часто посещает детское отделение, однако сейчас у него возникло подозрение, что она проводит там еще больше времени, чем он предполагал.

– А как часто она сюда наведывается? – поинтересовался он.

В этот момент лифт остановился и им пришлось выйти в коридор, прежде чем Марион ответила:

– Слишком часто. Лично я забирала ее отсюда раз пять или шесть, а я ведь не каждый день на дежурстве. – Она покачала головой. – Доктор Крон даже два раза приказывал забрать у нее кресло-каталку, но она снова его где-то раздобывала.

– Я с ней поговорю, – пообещал Штефан.

– Да, пожалуйста, – сказала Марион. – Только не говорите ей, что именно я попросила вас об этом.

Штефан в знак согласия кивнул и улыбнулся, однако слова медсестры заставили его задуматься. После их возвращения из Боснии Ребекка сильно изменилась: она стала вспыльчивой и агрессивной и гораздо легче выходила из себя, чем раньше. Пока он видел причину такой перемены в том, что она была серьезно ранена и испытывала сильные боли, пусть даже и старалась этого не показывать. Очевидно, на ее состоянии отражалось и то, что сейчас происходило между ними. И в самом деле, независимо от того, спорили они относительно Евы или нет, эта тема грозовой тучей висела в воздухе каждый раз, когда они оказывались вместе. Это было похоже на поединок, но все происходило без каких-либо внешних проявлений. Раньше Бекки всегда была веселым, оптимистично настроенным человеком, который в случае сомнения был готов скорее признать свою неправоту, чем кого-то обидеть. Штефану до сего момента не приходила в голову мысль, что изменения, произошедшие с Ребеккой, касались не только их отношений, – это была ужасная мысль. Он вполне мог пережить ссору со своей женой. В их супружеской жизни уже случались серьезные кризисы, один из которых затянулся на несколько месяцев. Однако мысль о том, что их отношения уже никогда не будут такими, какими они были до «приключений» в Волчьем Сердце, казалась просто невыносимой – такой невыносимой, что Штефан, поспешно попытавшись отогнать ее от себя, резко ускорил шаг, как будто хотел физически убежать от этой мысли.

Они подошли к входу в ту часть детского отделения, где находилась палата интенсивной терапии. Дверь оказалась заперта, и неудивительно, ведь было уже позднее время. Штефан нажал на кнопку звонка. Марион механически взяла халат, шапочку и тапочки, но затем, увидев, что Штефан и не собирается следовать ее примеру, пожала плечами и положила все это на место.

Раздался легкий щелчок. Штефан надавил на дверь, вошел внутрь и кивком головы предложил Марион пойти впереди него. Он сделал это не просто из вежливости: он подумал, что будет лучше, если первой Ребекка увидит медсестру – пусть даже Штефан появится за ней всего лишь через долю секунды. Эта мысль лишний раз подтверждала и то, что он сильно боится предстоящего разговора, и то, что их отношения изменились – изменились постепенно и внешне почти незаметно, но кардинально. Раньше, что бы ни происходило, он никогда не боялся встречи с собственной женой. Если между ними случались размолвки, они оба неизменно стремились к откровенному разговору, и такой подход был правильным. Быть может, главной причиной того, что он сейчас шел с бьющимся сердцем позади медсестры и в глубине души отчаянно искал повод для очередного откладывания разговора с Ребеккой, было его малодушие? Он уже слишком долго не применял этот – такой эффективный в прежние времена – способ наладить их отношения.

Они подошли к комнате в конце коридора, открыли дверь и… Штефан замер от неожиданности. В первый момент он даже не смог бы сказать, обрадовался ли он увиденному или не очень. Он просто стоял с открытым ртом и смотрел на помещение за стеклянной перегородкой, в которое ему еще ни разу не доводилось заходить. Дверь в это помещение была широко открыта, и оно – такое вроде бы большое раньше – теперь казалось маленьким и тесным, потому что, кроме Евы и медсестры-югославки, в нем находились профессор Вальберг, Ребекка на своем кресле-каталке и… старший инспектор Дорн!

Дорн и Вальберг оживленно о чем-то разговаривали и поначалу не заметили Штефана. Ребекка же услышала звук открываемой двери, подняла глаза и – без чьей-либо помощи – развернула свое кресло. Она держала Еву у себя на коленях, крепко обхватив ее обеими руками, и ее лицо выражало такое счастье, что Штефан невольно почувствовал, как его охватывает ревность. Уже в следующий миг он мысленно пристыдил себя за это, но так и не смог полностью отогнать охватившие его чувства. С момента их возвращения в Германию он очень редко замечал, чтобы Бекки улыбалась, и никогда не видел ее такой счастливой, как сейчас. Он нерешительно зашел в отгороженное помещение, а Марион так и осталась стоять за стеклянной перегородкой – возможно, просто потому, что в отгороженном помещении оставалось совсем мало места.

– Штефан! Как хорошо, что ты снова пришел! А откуда ты узнал, что я здесь?

Ребекка одарила его такой лучезарной улыбкой, какой он не видел уже многие недели. Однако Штефан был уверен, что большей частью эта лучезарность была адресована не ему, а сидящему на коленях у Ребекки ребенку. Тем не менее он быстро наклонился к жене и поцеловал ее в щеку, а затем повернулся к Вальбергу и Дорну.

– Господин профессор, господин Дорн! – Штефан поприветствовал их кивком. – А что… вы здесь делаете?

Дорн сложил губы так, что при большом желании это можно было истолковать как успокаивающую улыбку:

– Не переживайте, господин Мевес. Я нахожусь здесь… скорее как частное лицо.

– Частное лицо? – Штефан с сомнением посмотрел на полицейского.

Впрочем, внешний вид Дорна подтверждал его слова: сейчас он был одет не в сшитый на заказ элегантный костюм, а в простенькие джинсы, клетчатую, как у лесорубов, рубашку с открытым воротником и потертый трикотажный жилет. К тому же не было с ним и его «маломерной копии» – Вестманна. Штефан мысленно спросил себя: «Что, собственно, здесь забыл Дорн как частное лицо?»

– Точнее, почти как частное лицо, – уточнил Дорн, пожав плечами. – Я хотел задать пару вопросов вашей супруге, а еще подумал, что, раз уж я сюда пришел, не будет ничего зазорного в том, что я переговорю и с профессором Вальбергом.

– Непонятно, о чем вам с ним говорить, – холодно сказал Штефан.

Вальберг нахмурил лоб, а Дорн казался все таким же невозмутимым.

– Инспектор рассказал мне о том, что произошло, – произнесла Ребекка. – Это просто ужасно!

– Старший инспектор, – поправил ее Штефан, не сводя глаз с Дорна. Продолжая смотреть на него в упор, он добавил: – Моя жена больна, господин Дорн. Очень больна. Если у вас появляются какие-то вопросы, задавайте их, пожалуйста, мне.

– Да это мне ничем не повредит! – возразила Ребекка. – Я не настолько больна, чтобы мне нельзя было разговаривать.

Штефан бросил на нее быстрый взгляд, и то, что он увидел, снова вызвало у него острый приступ ревности: хотя Ребекка разговаривала с ним, все ее внимание было обращено на девочку. Она крепко прижимала ребенка к груди, касаясь его щеки своей щекой, а левой рукой поглаживая по голове. Когда Штефан снова повернулся к Дорну и заговорил, его голос звучал резко, так как ревность подействовала на него сильнее, чем то, что произошло между ним и Дорном сегодня днем.

– Я, конечно же, понимаю, что вы мне не поверите, однако знаете, кого я видел десять минут назад?

Дорн слегка склонил голову набок и изобразил на лице вопросительное выражение.

– Того самого парня!

– Молодого человека, которого вы видели сегодня у кофейного автомата?

– Да. Теперь-то я его вспомнил. А еще я уверен, что именно он сидел рядом с нами, когда мы разговаривали с Хальберштейн в кафетерии.

– Он был здесь? – спросил Дорн. Он смотрел на Штефана очень внимательно, можно сказать, как профессионал, оставаясь при этом абсолютно спокойным.

– В вестибюле главного здания, – уточнил Штефан. – Он сидел на одном из стульев у выхода и читал газету. Когда я направился к нему, он вскочил и убежал.

– Направились к нему? Зачем?

Штефан пожал плечами. Он и сам точно не знал зачем.

– Я… хотел с ним поговорить, – ответил он. – А еще я, пожалуй, хотел удостовериться, что это действительно он.

– Это было не очень разумно с вашей стороны, – сказал Дорн. – Да, не очень. Если вы говорите правду, то…

– Я говорю правду! – рассерженно выпалил Штефан.

Дорн, и глазом не моргнув и даже не изменив тон, продолжил:

–…то этот парень явно не случайно снова оказался здесь: он либо какой-то психопат, который подыскивает себе жертву здесь, в больнице, либо и в самом деле почему-то взъелся на вас.

Задумчиво помолчав пару секунд, Дорн затем спросил:

– Вы были один?

Штефан предвидел подобный вопрос и был даже немного удивлен, что он прозвучал так поздно. Утвердительно кивнув, Штефан ответил:

– Да. Однако в вестибюле находились две медсестры, и они все видели. Одна из них заговорила со мной сразу после инцидента. Она может дать описание внешности того парня.

– Тогда я с ней еще поговорю, – сухо заявил Дорн.

Он заметил, что у Штефана заблестели глаза от обиды, и сказал уже более мягким тоном:

– Надеюсь, вы не вцепитесь мне в горло. Я здесь вовсе не потому, что вам не верю. Скорее, наоборот.

– Неужели? – язвительно спросил Штефан, явно не желая искать пути к примирению. – С чего это вы вдруг изменили мнение обо мне?

Дорн покачал головой:

– А кто сказал, что я стал думать иначе? Если мне не изменяет память, вы сегодня днем так и не дали мне возможности выработать свое мнение по этому вопросу. – Он вздохнул. – Знаете, что самое трудное для нас, полицейских? То, что большинство людей, с которыми нам приходится сталкиваться, увидев нас, тут же чувствуют себя в чем-то виноватыми. Даже когда для этого нет никаких оснований. Я еще не знаю, должен ли я вам верить, но я также не знаю, должен ли я вам не верить.

– Мне абсолютно все равно, верите вы мне или нет, – заявил Штефан.

Его самого удивила агрессивность тона, каким он это сказал, но, кроме того, он вдруг почувствовал, что ему очень нравится хоть раз – для разнообразия – побыть в роли нападающего. А потому Штефан продолжал говорить резким тоном, игнорируя как порицающее выражение лица Вальберга, так и снисходительный взгляд Дорна.

– Почему бы вам не заняться своей работой и не оставить нас в покое, особенно мою супругу? Если вы думаете, что я имею какое-то отношение к тому происшествию, то арестуйте меня! А пока я настаиваю на том, чтобы вы относились к нам так, как положено относиться к людям, то есть как к невиновным.

– Штефан, что с тобой? – вмешалась Ребекка. – Господин Дорн всего лишь выполняет свой долг. На каком основании ты…

Штефан сердито повернулся к ней и хотел было что-то возразить, однако в последний миг подумал, что, пожалуй, никто не давал ему права своим плохим настроением портить настроение и ей, болтая все, что придет в голову. Поэтому он глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться хотя бы внешне и сказал:

– Я вовсе не хотел быть грубым. Но мне также очень не хочется, чтобы тебя впутывали в эту дурацкую историю. Вполне достаточно и тех неприятностей, которые этот придурок доставил мне.

Едва произнеся эти слова, Штефан осознал, что, очевидно, присутствующим не совсем понятно, кого именно он назвал придурком. Тем не менее он не стал уточнять. До тех пор пока Дорн не доказал, что Штефан имеет какое-то отношение к нападению на Хальберштейн, он не мог со Штефаном ничего сделать. Кроме того, Штефану все еще доставляло удовольствие выступать в роли нападающего и наносить удары. Ну если не удары, то хоть небольшие уколы.

Ребекка, похоже, была другого мнения, а потому она гневно взглянула на Штефана.

– Ну ладно, хватит! – сказала она. – Я не хочу, чтобы…

Бекки вдруг замолчала: ее лицо исказилось от боли и она судорожно скорчилась на своем кресле. Медсестра тут же подскочила к ней и схватила ребенка. Впрочем, Ребекка, несмотря на сильную боль, по-прежнему крепко держала Еву и ни за что бы не выпустила ее из рук. Медсестре пришлось почти силой вырвать у нее ребенка.

Штефан поспешно опустился перед Ребеккой на корточки и взял ее за руку.

– Ребекка, что с тобой? – спросил он.

– Ничего, – сдержанно ответила она.

Ребекка сидела, наклонившись вперед и схватившись рукой за левой бок. Она дрожала всем телом, и на ее лбу вдруг появилась тоненькая сеточка из микроскопически маленьких капелек пота. Штефан заметил, что от ее лица отхлынула кровь. Он знал, что ее раны заживали гораздо хуже, чем у него. А еще он знал, что Ребекка время от времени испытывает сильные приступы боли. Однако он сам еще ни разу при этом не присутствовал, а потому даже не представлял себе, насколько это ужасно.

Ребекка сделала пару глубоких вдохов через нос и выпрямилась. Штефану показалось, что на это движение у нее ушли едва не все силы.

– Теперь все в порядке, – проговорила она и повторила: – Все… в порядке.

– Да уж! – воскликнул Штефан. – Я вижу.

Он поднялся на ноги, повернулся и жестом позвал через стеклянную перегородку медсестру Марион.

– Отвезите мою супругу в ее палату, – попросил он. – Я тоже туда приду чуть позже.

– Но в этом нет необходимости! – запротестовала Ребекка. – Я…

– Не спорьте, – перебил ее Вальберг. – Ваш супруг абсолютно прав. Вам в вашем состоянии нельзя перенапрягаться. Если вы будете вести себя неблагоразумно, я больше не буду позволять вам сюда приходить.

Ребекка бросила на профессора гневный взгляд, но ничего не сказала. Ее губы все еще дрожали от боли, а потому у нее, наверное, не было сил на пререкания. А может, она просто серьезно восприняла предупреждение Вальберга.

Медсестра Марион уже начала выкатывать кресло Ребекки в коридор, когда профессор Вальберг вдруг остановил ее жестом и, посмотрев сначала на Штефана, а затем на Дорна, сказал медсестре:

– Если тот полоумный парень действительно еще бродит где-то здесь, лучше, если вы будете не одни. С вами пойдут два санитара из дежурной смены.

Слова Вальберга явно обрадовали Марион, хотя она, по всей видимости, собиралась пойти обратно тем же путем, по которому пришла сюда со Штефаном. Впрочем, Штефан вполне мог ее понять: он тоже не испытывал бы восторга, если бы ему предстояло идти одному по длинному холодному коридору со стенами из голого бетона.

Он проводил Марион и Ребекку до выхода из отделения и подождал, пока приедет лифт.

– Я приду через десять минут, – пообещал он. – Даю честное слово.

Ребекка подняла голову и с сомнением посмотрела на него, а потому Штефан, выдавив из себя улыбку, добавил:

– А еще я тебе обещаю, что буду хорошим мальчиком и не стану больше дразнить дядю-полицейского. Ты, в общем-то, права: он всего лишь выполняет свой долг.

Ребекка кивнула. Приступ боли уже прошел, однако она казалась все еще довольно напряженной и по-прежнему держалась рукой за левый бок.

– Ты звонил Роберту? – спросила она.

– Ну конечно! – подтвердил Штефан.

Он это сказал, когда двери лифта уже начали закрываться. Он мог бы придержать их руками, но не стал этого делать. Наверное, сегодня он был излишне нервным – вопрос Ребекки снова разозлил его. Черт побери, он хоть и не супермен, но и не какой-нибудь там беспомощный тупица, которому обязательно нужно обращаться к своему всемогущему и богатому шурину даже для того, чтобы подтереть себе задницу!

Резко повернувшись, чтобы Ребекка не смогла прочесть эти мысли по выражению его лица, он пошел обратно и, остановившись перед закрытой дверью, ведущей в палату интенсивной терапии, задумался. Сегодняшние поступки Штефана не только удивляли его самого, но и уже немного пугали. Он, конечно, оправдывал свое поведение тем, что сегодня вообще был какой-то сумасшедший день, однако приходилось признать, что Ребекка и в самом деле была права: Дорн всего лишь выполнял свои обязанности. И если он выполнял их должным образом (а в этом у Штефана не было никаких сомнений), то тогда Штефану не только нечего опасаться, но и, пожалуй, следует считать Дорна своим союзником.

Он глубоко вздохнул, надавил на кнопку звонка и, ожидая открытия двери, попытался руководствоваться здравым смыслом. Когда дверь наконец-таки открылась, он, по крайней мере внешне, был спокоен и, войдя в комнату, где находились Вальберг и Дорн, даже сумел изобразить легкую извиняющуюся улыбку.

– Простите великодушно, – извинился он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я не знал, что дела обстоят настолько плохо.

– Ваша супруга, к сожалению, тоже этого не понимает, – сказал Вальберг. – Или не хочет понимать. – Он покачал головой. – Вам следовало бы с ней серьезно поговорить.

– Да, я поговорю с ней, – пообещал Штефан.

Возможно, потому, что эта тема была для него довольно неприятной, он посмотрел в сторону и невольно обратил внимание на стоявшую возле окна детскую кроватку с хромированной решеткой. Медсестра уложила туда Еву и укрыла ее, однако девочка, по-видимому, отнюдь не хотела спать: она присела, подтянула колени к животу и обхватила их руками, прижавшись к ним подбородком. Подобная поза придавала ей удивительно взрослый и задумчивый вид. Такое же впечатление производили и ее широко открытые глаза. Ева поочередно смотрела на Штефана, Вальберга и Дорна, и в ее взгляде читались понимание и одновременно какой-то вопрос. Ее явно недетский взгляд выражал страх, настороженность и… и еще что-то такое, что Штефан не смог бы описать словами.

– Это и правда удивительный ребенок! – заметил Дорн.

Он подошел ближе к кроватке, оперся левой рукой об ее ограждение и протянул другую руку к лицу Евы, словно намереваясь погладить ее по щеке. Девочка посмотрела на его руку, склонила голову набок и поджала губы. Штефан так и не понял, то ли она улыбнулась, то ли оскалила зубы.

Дорна, скорее всего, охватили такие же сомнения: его рука остановилась на полпути и замерла, а затем он отвел свою руку назад и несколько секунд смотрел на нее так, как будто не знал, что ему теперь с ней делать.

– Да, весьма необычный ребенок, – произнес он. – Ваша супруга рассказала мне, при каких обстоятельствах вы нашли девочку.

Штефан молчал. Было очевидно, что Дорн ждет его реакции, но Штефан предпочел ничего не говорить. Он не знал, что именно рассказала Ребекка этому полицейскому.

– Поразительно, в какие крайности могут вдаваться цивилизованные люди, – сказал Дорн, когда наконец понял, что Штефан так и будет играть в молчанку. – Я имею в виду, что подобных поступков еще можно ожидать от… дикарей, живущих где-нибудь в дебрях Амазонки, куда еще не ступала нога просвещенного человека. Однако совершать человеческие жертвоприношения здесь, в центре Европы…

– Возможно, это не так, – предположил Штефан.

– Не так?

Штефан, так же как и Дорн, отступил от кроватки на шаг назад, однако при этом еще раз бросил взгляд на лицо Евы и, увидев ее глаза, почувствовал, как у него по спине побежали ледяные мурашки: ему вдруг показалось, что девочка понимает, о чем они говорят. Возможно, не каждое отдельно слово, а только общий смысл произносимых фраз. Штефан с большим трудом заставил себя оторвать взгляд от глаз девочки и повернуться к Дорну.

– Эту историю рассказал наш проводник – один из местных жителей, – пояснил он. – Когда мы нашли эту девочку, его версия казалась весьма правдоподобной. Но теперь я в этом не очень-то уверен.

– Почему? – спросил Дорн.

– Если вы, изрядно замерзнув, ошалев от страха и изнемогая от усталости и ран, находите ночью в лесу голого ребенка, которого стерегут голодные волки, вы готовы поверить во что угодно, – ответил Штефан. – Однако, вернувшись в цивилизованные условия и здраво поразмыслив, вы начинаете смотреть на подобные вещи уже совсем по-другому.

Дорн бросил на Штефана задумчивый взгляд. Безусловно, Штефан не рассказал ему ничего нового. Более того, слушая рассказ Ребекки, он, возможно, пришел примерно к такому же выводу, что и Штефан. Но в силу своей профессии Дорн привык подвергать сомнению буквально все, даже самые очевидные вещи, а потому он с вопросительным видом повернулся к профессору Вальбергу и сказал:

– Вы ведь утверждали, что ребенок наверняка пробыл довольно долгое время в условиях дикой природы.

– Я утверждал это лишь в той степени, в какой можно говорить о подобных вещах, неоднократно используя слово «возможно». – Он подошел ближе к кроватке, но взглянул на девочку лишь мельком и остановился от нее дальше, чем Штефан и Дорн. – Если бы мы смогли с ней поговорить, нам было бы намного легче все это выяснить. Но…

– Но она ведь достаточно большая для того, чтобы уметь разговаривать, – заметил Дорн. – Или вам нужен переводчик?

Вальберг покачал головой.

– Это не проблема. – Он указал рукой на медсестру-югославку, которая, уютно устроившись на стуле возле двери, перелистывала журнал. – Медсестра Данута как раз из той местности. Она разговаривает на нескольких тамошних диалектах. Именно поэтому я и поручил ей ухаживать за Евой. Тем не менее ее знание языка пока не пригодилось: ребенок до сих пор не произнес ни слова.

– Но девочке как минимум четыре года! – Дорн был удивлен.

Вальберг пожал плечами:

– Да, примерно столько.

Дорн снова повернулся к Еве и, нахмурившись, посмотрел на нее. Он о чем-то напряженно думал, и Штефан поневоле задался вопросом, уж не собирается ли этот полицейский за пару секунд разгадать загадку, над которой врачи этой больницы ломают голову уже целых две недели. И не только врачи.

– Быть может, это как раз один из тех случаев, когда детей выкармливали волки, – пробормотал Дорн.

Вальберг тихонько рассмеялся.

– Поверьте мне, господин инспектор, это всего лишь легенды. Или назовем это современными сказками.

– В самом деле? – Дорн поднял глаза, и на его лице появилось выражение столь свойственного людям его профессии скептицизма. – Я лично слышал несколько историй, которые показались мне довольно правдоподобными.

– Более того, это происходило на самом деле, – сказал Вальберг, но при этом покачал головой. – Вы правы, люди действительно два или три раза наталкивались на детей, выросших среди диких животных.

Дорн кивнул:

– Да, я об этом читал. Несколько лет назад такой случай был во Франции, а еще один – в России.

– Это было в шестидесятые годы, – уточнил профессор Вальберг. – Однако все было совсем не так, как рассказывается в средствах массовой информации. Журналисты совершенно напрасно распространяют байки о том, что если оставить младенца в диком лесу, то его могут взять к себе и вырастить обезьяны или волки. – Он указал на Еву. – Ребенок такого возраста просто не выжил бы: он умер бы с голоду.

– А как же те дети, которым удалось выжить? – спросил Дорн. – Те два случая, о которых вы сами только что говорили?

– Все было совсем не так, – повторил Вальберг и покачал головой. – Я тщательно изучил те два случая, можете мне поверить. И сделал это в течение последних двух недель. Когда упомянутые дети попали к животным, они были старше этой девочки. Ненамного старше, но все же они были в таком возрасте, что могли выжить самостоятельно.

– Среди диких животных? – удивился Дорн. – Ребенок шести или семи лет?

– Где-то один из тысячи, – ответил Вальберг. – Вы сами подумайте: всего лишь два подтвержденных случая за тридцать лет. Кстати, один из этих двух найденышей через некоторое время умер, а второй, насколько я знаю, до сих пор жив и находится в закрытом отделении психиатрической больницы.

– Потому что он так и не научился вести себя как человек? – предположил Дорн, но Вальберг опять покачал головой.

– Потому что он разучился вести себя как человек, – пояснил он. – Видите ли… Представление о том, что дикие звери могут принять и вырастить беспомощного человеческого детеныша, хотя и очень романтично, но абсолютно ошибочно. Такой ребенок либо умрет с голоду, либо замерзнет в первую же ночь, либо его просто сожрут хищники. Тот несчастный мальчик, которого нашли в России, сумел каким-то образом выжить, однако потерял рассудок. Хотя, может, он еще раньше двинулся умом, а потому его и бросили родители. Когда его нашли, ему было около двенадцати лет, и он, по-видимому, и в самом деле прожил в волчьей стае несколько лет. За это время он разучился и говорить, и ходить на двух ногах… В определенном смысле он превратился в волка. Однако вовсе не потому, что был вскормлен волчьим молоком, а потому, что находился среди этих зверей и инстинктивно пытался вести себя так же, как они. И ему даже повезло, что его обнаружили как раз в тот момент.

– Почему? – спросил Дорн.

– Потому что несколькими годами позже он все равно бы погиб, – ответил Вальберг. – Я, конечно, не специалист по поведению волков, однако уверен, что рано или поздно ему пришлось бы вступить в поединок за место в волчьей иерархии. То есть он погиб бы, как только достиг бы возраста половой зрелости.

– А так ему удалось спастись, – сказал Дорн задумчиво, – и он до сих пор жив. Уже тридцать лет. В сумасшедшем доме.

Вальберг сощурился и хотел было что-то ответить, но Дорн перебил его, извинившись:

– Простите. Я слегка уклонился от темы.

Он прокашлялся и повернулся к Штефану, вопросительно глядя на него.

– Если я вас правильно понял, вы уже не очень уверены в том, что эту девочку бросили родители, да?

– Я вообще ни в чем не уверен, – произнес Штефан. – Я… понятия не имею, что с ней, собственно, произошло. Может, ее и в самом деле просто бросили, а может, с ее родителями произошел какой-нибудь несчастный случай. – Он пожал плечами. – Наверное, мы этого так никогда и не узнаем.

– Было бы правильнее не привозить ее сюда, – задумчиво проговорил Дорн. – Почему вы не передали ее местным властям?

Штефан рассмеялся:

– Каким властям? Мы были рады уже тому, что сумели выбраться живыми из этой «гостеприимной» страны. Вы, похоже, не имеете никакого представления, что там сейчас происходит.

– Я думал, что война там уже закончилась, – заметил Дорн, и внутренний голос стал лихорадочно нашептывать Штефану, что ему нужно быть осторожным.

В самом деле, Дорн был не из тех людей, с которыми можно смело говорить о чем угодно. Этот внешне вроде безобидный разговор являлся, по сути дела, допросом.

– Да, конечно, – согласился Штефан. – Но мало что изменилось.

Это был совсем не тот ответ, которого ждал Дорн, однако он и на этот раз не выказал своего разочарования. Посмотрев в течение нескольких секунд на ребенка, он задумчиво произнес:

– Я спрашиваю себя, а не связано ли как-то нападение на Хальберштейн с этой девочкой?

– С Евой? – Штефан изобразил на лице сомнение. – Каким образом?

– Хальберштейн сказала, что нападавший говорил с сильным акцентом, – сказал Дорн.

– А, понятно! – Штефан усмехнулся. – Вы полагаете, что он приехал, чтобы забрать девочку.

– Почему бы и нет? Всякое может быть.

– Вряд ли, – не согласился Штефан. – Для этого им сначала нужно было узнать, что мы находимся именно здесь. Тем людям, с которыми нам там пришлось столкнуться, мы, знаете ли, своих визиток не оставляли.

– Каким людям? – тут же спросил Дорн.

Штефан мысленно обругал себя. По всей видимости, Ребекка рассказала этому полицейскому об их приключениях не так подробно, как своему братцу, и то, что Штефан сейчас сболтнул, невольно вызвало у Дорна живой интерес.

– Это… Я не могу вам сказать. И это не имеет к данному делу никакого отношения.

– Возможно, я смогу лучше понять, имеет или нет.

Штефан пожал плечами и посмотрел в сторону.

– Да, возможно, – произнес он и замолчал.

Дорн нахмурил лоб и собрался что-то добавить, но передумал и лишь пожал плечами. Но Штефан был уверен, что Дорн еще вернется к данному вопросу. Штефан еще раз мысленно выругал себя за несдержанность. Ему следовало бы внимательнее следить за тем, что он говорит, а главное – кому.

– Все это, так или иначе, кажется очень странным, – сказал Дорн через некоторое время. – Наверное, будет лучше, если вы с супругой некоторое время будете держаться подальше от девочки. По крайней мере до тех пор, пока мы не задержим этого психопата.

То, что его обязательно задержат, не вызывало у старшего инспектора, по-видимому, никаких сомнений. Штефан в этом отношении был настроен не так оптимистично. Впечатления от встречи с парнем в дешевой куртке были еще свежи в его памяти, и чем больше он думал об этой встрече, тем более странной она ему казалась. Штефан мучился сомнениями, стоит ли ему рассказывать Дорну, как незнакомец сумел буквально раствориться в темноте: он боялся, что инспектор может подумать, будто у него больное воображение. Однако не успел Штефан прийти к какому-либо решению, как Дорн демонстративно посмотрел на часы.

– Похоже, мне пора, – заявил он. – Пожалуй, я пойду домой, а то моя жена, чего доброго, еще заставит поволноваться моих коллег, подав заявление о моем исчезновении. Увидимся завтра в девять утра в моем кабинете.

– Мне приходить с адвокатом? – спросил Штефан.

– Пока нет. – Полицейский улыбнулся. – Может быть, он вам вообще не понадобится. – Затем Дорн кивнул Вальбергу. – До свидания, господин профессор! – попрощался он и пошел к выходу.

Штефан задумчиво посмотрел ему вслед и, дождавшись, когда за Дорном закрылась дверь, повернулся к Вальбергу.

Профессор выглядел не особенно довольным, хотя Штефан и не мог сказать, кто именно был тому причиной – он или Дорн. Возможно, они оба.

– Мне жаль, что из-за нас возникло столько проблем, – начал было Штефан, но Вальберг жестом остановил его и согнал со своего лица недовольное выражение.

– У меня нет из-за вас никаких проблем, – возразил он. – Вы ведь знаете: если есть на свете более надменные и самоуверенные люди, чем полицейские, так это врачи.

Штефан удивленно взглянул на него. Ему было непонятно, произнес Вальберг эти слова в шутку или нет. Однако, зная, какой реакции ждет от него профессор, он тихонько засмеялся, но тут же снова стал серьезным.

– Вы ведь ему рассказали далеко не все, да? – спросил Штефан. Показав рукой на кроватку, он добавил: – Я имею в виду – о ней.

– Я отнюдь не приврал, – уклончиво ответил Вальберг. – Но нежелательно, чтобы он все знал, а то он в следующее полнолуние заявится сюда со священником и пистолетом с серебряными пулями и станет ждать, когда она превратится в оборотня.

Позади них послышался шелест. Штефан оглянулся и увидел, что медсестра уронила журнал и теперь поспешно наклонилась, чтобы поднять его с полу. Ее движения были чрезмерно быстрыми и резкими, словно она пыталась скрыть свою нервозность, а еще она повернула голову в сторону, чтобы Вальберг и Штефан не видели ее лица.

Штефан несколько секунд задумчиво смотрел на медсестру, а затем, сообразив, что это ее смущает, отвернулся и подошел к кроватке. Ева подняла на него глаза, и, так как ее взгляд был жутким и осмысленным, ему опять показалось, что девочка поняла все, о чем они сейчас говорили. Но это же невозможно! Выросла она в волчьей стае или не в волчьей стае – она в любом случае их не понимала, потому что еще две недели назад не слышала, чтобы разговаривали на этом языке. Стало быть, она просто-напросто не могла их понимать.

– В ней есть что-то загадочное, да? – прошептал Штефан.

Он хотел повернуться к профессору, но не смог: взгляд больших темных глаз девочки словно парализовал его каким-то странным – и, пожалуй, крайне неприятным – образом. Ему показалось, что в этих глазах есть что-то… знакомое. Что-то такое, что он уже видел. Но где?

– Я знаю, что вы имеете в виду, – сказал Вальберг. – Она, наверное, и в самом деле провела довольно много времени среди волков, а потому переняла некоторые их повадки. Вам известно, что она рычит, когда ей что-то не нравится? И что она кусается и царапается вместо того, чтобы кричать, как другие дети ее возраста?

Штефан покачал головой, подумав при этом, что, пожалуй, знает о Еве ничтожно мало. Хотя за последние две недели он приходил сюда несколько раз, он раньше никогда не заходил за стеклянную перегородку.

Наконец оторвав взгляд от девочки, Штефан посмотрел на Вальберга.

– А разве вы только что не говорили, что ребенок такого возраста не смог бы выжить в дикой природе? – спросил он.

– Я сейчас говорю не о нескольких месяцах, а о более коротком сроке, – пояснил Вальберг. – Ей три, максимум – четыре года. Дети в таком возрасте удивительно восприимчивы. И они необычайно быстро подстраиваются под изменение окружающих условий. Ваша супруга рассказывала, что, когда вы обнаружили эту девочку, волки пытались ее защитить. Это правда?

Штефан кивнул.

– Кто знает, в каких условиях она раньше жила, – продолжал Вальберг. – Быть может, эти дикие звери были в ее жизни первыми существами, которых ей не нужно было бояться. И первыми существами, к которым она привязалась.

– Вы хотите сказать, что нам следовало оставить ее там? – спросил Штефан.

Он, конечно же, не вкладывал реального смысла в свой вопрос, однако Вальберг ответил совершенно серьезным тоном:

– Если бы вы не забрали ее оттуда, она бы погибла. Вы и ваша супруга поступили абсолютно правильно, что бы там не говорил этот полицейский-остолоп. Судя по тому состоянию, в каком эта девочка попала сюда, она пробыла в лесу не так уж долго. Недели две, не больше. А еще через две недели она была бы уже мертва.

– А сейчас с ней все в порядке? – спросил Штефан.

Его голос прозвучал озабоченно, чему он и сам удивился. А еще он, ожидая ответа, почему-то почувствовал сильный страх.

– Да, – ответил Вальберг. – По крайней мере физически.

– А психически?

– Я не психиатр, – ответил Вальберг. – Но, насколько я могу судить, она в полном порядке. Правда, родители Евы, по всей видимости, не научили ее кое-каким вещам, но это еще можно исправить – нужно только немного терпения и времени. – Он посмотрел на Штефана. – Ваша супруга хотела бы ее удочерить – это так?

Штефан кивнул.

– Сомневаюсь, чтобы что-то смогло удержать ее от этого шага.

– Ну а почему нет? – удивился Вальберг. – Если то, что рассказала ваша супруга, правда, тогда стать приемной дочерью – самое лучшее, что может произойти с этой бедняжкой.

Он снова долго молча смотрел на девочку, и у Штефана опять возникло жуткое ощущение, что Ева отвечала врачу гораздо более осмысленным взглядом, чем можно было ожидать от ребенка ее возраста. Затем Вальберг, не поворачиваясь и не меняя интонации, продолжил:

– Когда я узнал, что вы и ваша супруга – журналисты, то слегка забеспокоился. Однако теперь думаю, что зря.

– А в чем причина вашего беспокойства? – спросил Штефан.

– Вы ведь не станете делать из всего этого сенсацию, не так ли? – Вальберг повернулся к Штефану, и Ева, словно его уменьшенная тень, тут же повторила это движение. Штефан почувствовал, как в него буквально впились две пары глаз. – Вы ведь можете благодаря этой истории стать очень известными людьми, к тому же заработать кучу денег.

– Каким образом? – спросил Штефан.

Он, конечно же, прекрасно понимал, что имеет в виду профессор, но ему также было ясно, что Вальбергу трудно говорить о подобных вещах, а Штефан из своего жизненного опыта знал, как помочь в такой ситуации говорящему.

– Это была бы настоящая сенсация, – ответил Вальберг. – Ребенок, выросший среди волков! О вас писали бы в газетах, вас показывали бы по телевидению.

– Но вы же мне только что объяснили, что подобные истории – только вымысел!

Вальберг решительно покачал головой:

– А кого интересует, вымысел это или нет? И я высказал всего лишь свое мнение. Возможно, его разделяет и большинство моих коллег, однако нужно ли мне вам рассказывать, как делаются сенсации? Этот маленький человечек, наверное, смог бы сделать вас и вашу супругу миллионерами.

– И вас тоже, – заметил Штефан. – Но мне кажется, что в данной ситуации никто из нас деньгами не интересуется. Именно по этому поводу вы беспокоились?

Вальберг ничего не ответил, но в этом и не было необходимости. Конечно же, подобные мысли уже посещали Штефана, и не один раз, однако неизменно с одним и тем же результатом. Он снова и снова приходил к выводу, что им не следует – ибо это противоречило их взглядам на жизнь и их воспитанию – использовать вырванного ими у волков ребенка, чтобы устроить масштабное шоу для телевидения и прессы. Более того, им, к сожалению, еще придется помучиться, чтобы попытаться уберечь девочку от назойливых журналистов. Штефан был не очень-то уверен, что им это удастся. Кроме них двоих об этой тайне знали еще два человека, но круг посвященных рано или поздно будет расширяться.

Штефан покачал головой.

– Я не знаю, что думает по поводу этой истории Дорн, – ответил он, – но мы с Ребеккой постараемся никому об этом не рассказывать. – Он указал на Еву. – Я знаю, что в противном случае может произойти с ней.

Хотя Вальбергу, по-видимому, было трудно поверить словам Штефана, он вздохнул с облегчением.

– Если это действительно так, то я сделаю все от меня зависящее, чтобы вам помочь.

Затем он, резко сменив тему разговора и точь-в-точь подражая недавнему жесту Дорна, демонстративно посмотрел на часы, неестественно сильно – как актер на театральной сцене – вздрогнул и, сымитировав даже тон голоса Дорна, сказал:

– Похоже, мне пора.

– Неужели? Ваша супруга тоже может подать заявление об исчезновении мужа? – съязвил Штефан.

Вальберг засмеялся, и, по-видимому, искренне.

– Нет, – сказал он. – Меня ждет не семья, а заваленный работой стол. И эту работу никто за меня не сделает. – Он махнул рукой в сторону коридора. – Я пробуду здесь еще минимум час, а то и дольше. Если я вам понадоблюсь, вы сможете найти меня в моем кабинете.

Вальберг отступил на шаг от кроватки и, повернувшись, направился к двери. Он, наверное, предполагал, что Штефан последует его примеру, однако тот остался возле кроватки и наклонился над ней, словно намеревался попытаться заговорить с Евой. На самом деле он не столько смотрел на девочку, сколько вслушивался в то, как Вальберг медленно подошел к входной двери, задержался перед ней на миг и, выйдя из помещения, зашагал по коридору. Как только его шаги стихли, Штефан выпрямился, поспешно отошел на шаг от кроватки и повернулся к медсестре.

Она уже снова положила журнал себе на колени, но смотрела не на его разноцветные страницы, а прямо в лицо Штефану. Медсестра, наверное, лучше разбиралась в людях, чем Вальберг, и догадалась, зачем Штефан решил пока остаться здесь.

Ее лицо было необычайно бледным, а руки и плечи – неестественно напряженными. Она, даже не замечая того, с такой силой надавила ладонями на журнал, что его страницы встопорщились.

– Вам придется провести здесь всю ночь? – попытался завязать разговор Штефан.

Медсестра кивнула, медленно встала со стула и подошла к плоскому шкафу, набитому всевозможными предметами, необходимыми медперсоналу для работы. Ей в этом шкафу сейчас явно ничего не было нужно. Она просто начала переставлять находившиеся там предметы с места на место, пытаясь, по-видимому, показать Штефану, что она занята. А может, она просто хотела подавить свою нервозность.

– Вы часто дежурите здесь, да? – спросил Штефан. – Я ведь видел вас почти каждый раз, когда приходил сюда.

– Не каждый день, – ответила медсестра. У нее был грудной и очень приятный голос, и говорила она хотя и с сильным акцентом, но вполне внятно. – Я ухаживаю за этим ребенком. Профессор считает, что я лучше других для этого гожусь. Мне дадут отгулы, когда ребенок… будет уже не здесь.

– А вы сами так не считаете, да? – поинтересовался Штефан. – Я имею в виду то, что вы годитесь для этого лучше других?

Данута стояла к Штефану спиной, и он не мог видеть выражения ее лица. Однако он заметил, что ее движения стали еще более резкими и что вся она еще больше напряглась. Штефан понял, что он попал в точку, и тут же подумал, что если станет ходить вокруг да около, то ничего не добьется. Медсестра явно нервничала, и что-то подсказывало Штефану, что она очень боится, хотя он не мог даже предположить, чего именно. Возможно, для получения ответа на волновавший его вопрос у него не будет более подходящего момента, чем сейчас.

Подойдя ближе к медсестре, Штефан остановился в шаге от нее и коснулся рукой ее плеча.

– Вы что-то знаете, ведь так? – спросил он.

Медсестра замерла, как только он прикоснулся к ней. Секунду-другую она никак не реагировала, а затем повернулась, дождалась, когда Штефан уберет свою руку, и посмотрела ему прямо в глаза. Она сейчас стала еще бледнее и слегка дрожала, но, когда она отвечала Штефану, ее голос звучал твердо.

– Нет. Откуда я могу что-то знать? Я никогда не видела эту девочку до того, как ее привезли сюда.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – настаивал Штефан.

Медсестра нервно провела рукой по своему халату. Она пыталась казаться уверенной, но было видно, что она уже с трудом контролирует себя.

– Я… понятия не имею, о чем вы говорите, – сказала она.

Штефан почувствовал, что от ее слов у него в душе вспыхнул огонек гнева, однако он тут же подавил его, спокойно покачал головой и даже попытался улыбнуться.

– Неправда, – возразил он. – Не бойтесь, я никому не расскажу о нашем разговоре. Тем более профессору Вальбергу и тому полицейскому, если вы их боитесь. Вы ведь знаете что-то необычное про эту девочку, да?

– Ничего необычного, – ответила Данута. – Она – просто ребенок, не более того. Просто ребенок.

– С которым сделали что-то ужасное, – предположил Штефан. – И вы знаете, что именно.

Данута часто заморгала. Штефан видел, что силы вот-вот покинут ее, и причиной этому были не столько его слова, сколько те воспоминания, которые они в ней пробудили. Штефану показалось, что в глазах этой женщины вспыхнул древний суеверный страх. Ему не хотелось ее мучить, однако теперь он был абсолютно уверен, что она действительно что-то знает.

– Вам… Вам не следовало привозить ее сюда, – сказала Данута. – Это было неправильно.

Штефан вздохнул.

– Так вот оно что! – прошептал он. – Значит, эта история – правда. Ребенка бросили в лесу, чтобы его забрали волки. Верно?

Несмотря на то что подобная мысль уже не раз его посещала и он уже неоднократно обсуждал ее с разными людьми, она показалась ему еще ужаснее, чем раньше. Да, еще ужаснее, и именно теперь, когда они вернулись в относительно безопасный цивилизованный мир, чем тогда, когда они находились в полной всяких страхов и опасностей долине.

– Они приносят в жертву своих детей, – пробормотал он. – И все там об этом знают. Что произошло бы, если бы они узнали, что девочка еще жива? Они пришли бы убить ее или просто ждали бы, пока она не умрет с голоду?

Данута заморгала еще чаще, и Штефан осознал, что его слова и в самом деле вызвали в ее душе какие-то воспоминания, от которых она сейчас отчаянно пыталась отгородиться. По-видимому, эти воспоминания были для нее более мучительными, чем мысли Штефана для него самого. Наверное, тайна, о которой он говорил, действительно была ужасной и невероятной.

– Это всего лишь легенды, – ответила медсестра. – Россказни стариков. А эта девочка – всего лишь ребенок, не более того.

– Как часто это происходит? – не унимался Штефан. – Раз в год? Каждое полнолуние? Или один раз в течение жизни каждого поколения?

Он не очень рассчитывал на то, что Данута ответит на подобные вопросы: она, скорее всего, не знала на них ответов. Штефану просто нужно было сейчас что-то говорить, чтобы побороть охвативший его ужас.

– Тамошние жители – простоватые люди, – сказала Данута. – А потому они всему пытаются найти простое объяснение и совершают примитивные поступки.

– Приносят в жертву детей? – спросил Штефан.

От его слов медсестра вздрогнула так сильно, как будто он дал ей пощечину. Штефан невольно упрекнул себя за то, что терзает эту женщину.

– Та долина – проклятое место, – сказала Данута. – Люди не смеют даже произносить ее названия. А те, кто живет рядом, пребывают в постоянном страхе.

«В таком страхе, что даже вынуждены приносить в жертву своих детей?» – подумал Штефан. Он понимал, что это – единственно возможное объяснение, но ему почему-то не хотелось верить в подобное. Дорн был прав, когда говорил, что речь ведь идет не о диких племенах из недоступных районов амазонских лесов, а о местности, до которой отсюда неполный час лету.

– Так Дорн был прав? – озвучил свою мысль Штефан. – Скажите мне, Данута: может ли быть так, что этот парень приехал, чтобы забрать ребенка?

– Нет! – замотала головой медсестра. И в этом движении, и в ее голосе чувствовался ужас. – Никто не стал бы этого делать. Это… воук.

– Воук? – Штефан на секунду задумался, а затем кивнул. – Это означает «волк», да? Вы хотите сказать, что этот ребенок предназначался для жертвоприношения волкам?

– Никому нельзя его трогать, – сказала Данута.

Однако они с Ребеккой его тронули. По телу Штефана пробежала нервная дрожь. Они не просто тронули этого ребенка – они спасли его, тем самым отняв у волков их жертву и, возможно, нарушив нечто более глубокое, более древнее и, может быть, более опасное, чем им казалось до сего момента. Традиция этих варварских жертвоприношений, по-видимому, тянулась из средневековья, а то и из более древних времен. Вполне можно предположить, на что способны люди, в течение многих и многих поколений привыкшие проливать кровь своих детей.

Его отношение ко всему этому, конечно же, было однозначным: подобное варварство должно прекратиться! И он знал, что нужно было делать с этой жуткой тайной: он должен был обратиться в соответствующие инстанции, чтобы они попытались положить конец дикой традиции человеческих жертвоприношений. Но затем Штефан посмотрел в глаза Дануты, и ему показалось, что у нее взгляд, как у Евы. Каким-то невероятным и ужасным образом это было действительно так! На короткий и одновременно бесконечно долгий миг Штефан почувствовал, что к нему прикоснулось что-то невидимое, таившееся в этой комнате. Он невольно повернулся и посмотрел на девочку – и прочел в ее глазах то, что в глубине души понимал и сам: он не станет ничего предпринимать и не станет никому рассказывать об этой ужасной тайне. Не станет лишь потому, что это означало бы потерять Еву и накликать на себя то, чего опасался профессор Вальберг. И не он один.

Секунд десять, а то и двадцать Штефан стоял и неотрывно смотрел в глаза девочки. Наконец медсестра оправилась от охватившего ее оцепенения и, пройдя быстрыми шагами мимо Штефана, подошла к кроватке.

– Я никому ничего не расскажу, – пообещал Штефан.

Данута никак не отреагировала на его слова, как будто была абсолютно уверена в том, что он их произнесет, а потому эти слова были даже излишними. Она наклонилась над кроваткой и привычно взяла Еву на руки. Штефан еще несколько секунд смотрел на нее, а затем молча повернулся и ушел.

 

Как Штефан и обещал, он зашел к Ребекке в палату, однако, пробыв там лишь полчаса, поехал домой. Разговор с Данутой так поразил его, что он совсем позабыл о светловолосом парне. Только когда он снова оказался в своей квартире и закрыл за собой дверь, ему пришло в голову, что по дороге домой было как минимум двадцать мест, где на него могли внезапно напасть. Эта мысль испугала Штефана, но не очень: он тешил себя надеждой на то, что светловолосый парень выбирал себе случайные жертвы и вовсе не охотился конкретно за ним.

Штефан лег спать, но сон его был тяжелым, и ночью он несколько раз просыпался.

На следующее утро Штефан проснулся еще более уставшим, чем был накануне вечером, и с неприятным привкусом во рту. Тем не менее ему пришлось подняться с постели, чтобы не опоздать на встречу с Дорном.

Он готовился к этой встрече со смешанными чувствами. Вчера вечером старший инспектор был совсем не таким враждебным и недоверчивым, как при их первой встрече, однако Штефан понимал, что это еще ничего не означает. Даже если Дорн ему и верил (в чем Штефан, в общем-то, сомневался), ситуация от этого не становилась лучше. Считал ли Дорн его подозреваемым или потенциальной жертвой, а возможно, и тем, и другим – предстоящий день явно сулил Штефану лишь одни неприятности.

Выпитые три чашки крепкого черного кофе хотя и не сняли усталости, но зато так его взбодрили, что он, пожалуй, смог бы теперь продержаться ближайшие два или три часа, а то и дольше. Штефан стер все до единой записи из памяти автоответчика, не слушая их, а затем несколько секунд размышлял над тем, не отключить ли ему автоответчик. В таком случае, когда он вернется домой, его, по крайней мере, не будут поджидать плохие новости.

Выйдя из квартиры и начав спускаться по лестнице, он увидел стремительно идущую ему навстречу девушку. В ее внешности было что-то странное, а потому Штефан, проходя мимо, внимательно оглядел ее. Ей было на вид не более двадцати пяти лет, и она вполне могла бы считаться красавицей, если бы уделяла своей внешности хоть немного внимания. Одета она была в черную юбку, простенькую белую кофточку и короткую кожаную куртку, вышедшую из моды еще лет пять назад. Впрочем судя по состоянию куртки, можно было предположить, что ее носили не дольше месяца. Волосы девушки доходили до плеч и были такими черными, каких Штефан еще никогда не видел. В них выделялись две несимметричные светлые крашеные пряди. Вся шевелюра девушки была необычайно растрепанной, и поневоле складывалось впечатление, что к этим волосам еще никогда не прикасалась расческа.

Девушка двигалась очень быстро – она почти бежала вверх по ступенькам. Если она поднималась в таком темпе все четыре этажа от входной двери, то должна была уже сильно запыхаться. Проходя мимо Штефана, она подняла на него свои огромные неестественно черные глаза. Ее взгляд был одновременно и дружелюбным, и оценивающим. Он вызвал у Штефана еще большее раздражение, чем ее неухоженный вид. Штефан остановился и, оглянувшись, успел еще раз окинуть девушку взглядом, прежде чем она исчезла за поворотом лестницы. Звук ее быстрых шагов по бетонным ступенькам раздавался все в том же темпе. Она либо была в исключительно хорошей физической форме, либо очень торопилась.

Штефан попытался думать о чем-нибудь другом и заставил себя идти дальше. В их доме было почти сорок квартир, и, хотя они с Ребеккой жили здесь уже более пяти лет, они мало кого знали из соседей. С точки зрения Штефана, это было даже хорошо. Хотя он высоко ценил дружбу и имел широкий круг знакомых, он все-таки предпочитал, чтобы друзья жили от них на достаточном расстоянии. И Штефан, и Ребекка старались избегать таких отношений с соседями, которые приводили бы к тому, чтобы все вместе по воскресеньям пили кофе или каждый третий вечер наведывались друг другу в гости. И если кто-то из жильцов их дома поддерживает дружбу с этой молодой «хиппи», то Штефана это не касалось. Тем более что его голова в этот момент была забита совсем другими проблемами.

Когда он выходил из подъезда, то едва не натолкнулся на высокого парня, который стоял у самой двери и даже не соизволил отступить в сторону, хотя и заранее увидел выходившего Штефана. Тот лишь в последний миг сумел уклониться от столкновения, пробормотав привычное «извините». И вдруг у него появилось чувство, что он знает этого человека. Это было хотя и мимолетным ощущением, но все же достаточно сильным для того, чтобы он поневоле еще раз посмотрел на парня – уже более внимательно.

Нет, этот парень был ему незнаком. Однако уже через секунду Штефан понял, почему этот парень показался ему знакомым: он был явно из одной компании с девушкой «хиппи», вихрем пронесшейся мимо Штефана по лестнице. Его старомодный коричневый костюм был таким помятым и грязным, как будто он целую неделю ночевал на скамейке в парке, а узел галстука действительно был узлом. Этот парень показался бы смешным, если бы не суровое выражение его лица и не колючий взгляд его карих глаз. Парень был очень высоким – метр девяносто, если не больше – и таким широкоплечим, что казался непропорционально сложенным. Кроме того, он, наверное, посещал того же парикмахера, что и девушка, встретившаяся Штефану на лестнице: его волосы были такими же растрепанными и неухоженными, как и у нее. А еще в его волосах тоже были светлые крашеные пряди. Впрочем, даже и без них он имел бы точь-в-точь такой же экзотический вид, как и та девушка.

Верзила, похоже, почувствовал, что на него смотрят. Он резко обернулся и бросил такой свирепый взгляд на Штефана, что тот опустил глаза и ускорил шаг. Этот парень, по всей видимости, был достаточно вспыльчивым и мог затеять ссору буквально из-за пустяка, а в нынешней ситуации Штефану меньше всего хотелось попасть еще в какую-нибудь переделку.

Максимально быстрым шагом, хотя и стараясь, чтобы со стороны это не выглядело бегством, Штефан пошел к своей машине, сел в нее и сразу же заблокировал двери – еще до того, как вставил ключ зажигания. Впрочем, подобная мера была излишней: когда он посмотрел в зеркало заднего вида, то обнаружил, что парень так и стоял возле дома и, высоко задрав голову, рассматривал его фасад. Он, должно быть, уже забыл о Штефане, даже если вообще обратил на него внимание.

Повернув ключ зажигания и с нетерпением ожидая, когда же заведется мотор его старенького авто, Штефан попытался собраться с мыслями. Он, конечно, имел все основания для того, чтобы нервничать, и еще больше оснований быть настороженным, однако ему вряд ли стоило впадать в крайности и видеть в каждом незнакомце потенциальную угрозу. Штефан понимал, что он в данный момент не просто нервничает – он физически изможден, а кофеин, уже попавший в его кровь и взбодривший нервную систему, не произвел ожидаемого эффекта: от его воздействия Штефан стал не столько бодрым, сколько взбудораженным.

Мотор, чихая, наконец-то завелся. Штефан дождался, изнывая от нетерпения, когда шум двигателя стал ровным, включил передачу и тронулся с места. Позади него тут же раздался разъяренный звуковой сигнал. Послышался визг шин, и какой-то автомобиль проскочил так близко, что Штефан инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая через миг услышать скрежет сминаемого металла. Однако водитель этого авто в самый последний момент сумел избежать столкновения: его автомобиль ловко обогнул автомобиль Штефана и – к облегчению последнего – помчался дальше, не остановившись.

Штефан закрыл глаза и медленно про себя сосчитал до десяти, пытаясь успокоиться. По его вине сейчас чуть не произошла авария: он даже не удосужился посмотреть в зеркало заднего вида, прежде чем тронуться с места, и аварии удалось избежать лишь благодаря быстрой реакции второго водителя. Штефан просто обязан был взять себя в руки.

По дороге в управление полиции он еще дважды вынуждал других водителей давить на тормоза. Хотя это были уже не такие опасные инциденты, как первый, они наглядно продемонстрировали, что Штефан находится в состоянии нервного перенапряжения. Он не мог толком понять, чем это вызвано. Конечно, предыдущие два дня были очень напряженными, а прошлой ночью ему удалось поспать лишь несколько часов, однако он – в силу своей профессии – был вполне привычен к такому режиму. По-видимому, пережитое за последнее время сказывалось на нем намного сильнее, чем можно было предположить.

Он припарковал свою машину перед управлением полиции с десятиминутным опозданием и, войдя в здание, спросил у дежурного, как ему пройти в кабинет Дорна. Но там его ждал небольшой сюрприз: хотя Дорн и не удержался от едкого замечания по поводу опоздания Штефана, его не допрашивали. Дорн всего лишь запротоколировал показания Штефана о вчерашних событиях и попросил его расписаться в конце протокола. О том, что произошло вчера вечером в больнице, Дорн даже и не упомянул.

– Пока, пожалуй, все, господин Мевес, – сказал Дорн, после того как Штефан подписал бумагу с текстом протокола и Дорн небрежно швырнул ее в ящик своего письменного стола. – Мы свяжемся с вами, как только наше расследование к чему-нибудь приведет.

Штефан удивленно посмотрел на полицейского.

– Это все? – спросил он. – И ничего наподобие «не покидайте пределов города» или «сообщите нам, если решите куда-то поехать»?

Дорн засмеялся так безрадостно, насколько это вообще было возможно, и ответил Штефану, очень выразительно произнося слова:

– Мы – не персонажи американского детективного фильма, господин Мевес. И вас не подозревают в намерении облить президента кислотой. Вы сейчас – всего лишь свидетель.

Последнюю фразу он сказал таким тоном, чтобы было ясно, что он считает тему исчерпанной. Штефан послушно встал со стула. Возможно, такому поведению Дорна имелось очень простое объяснение: у него, по всей видимости, было много других, более сложных дел, а это дело было таким заурядным и незначительным, что у него сейчас просто не хватало на него ни времени, ни нервов.

Тем не менее Штефан спросил:

– А вчера еще что-нибудь произошло?

– Я вчера никого не видел, если вы об этом, – ответил Дорн все еще слегка недовольным тоном.

Он протянул руку к телефону и начал набирать какой-то номер, однако после третьей цифры остановился и, прижав трубку к плечу и слегка покачивая кистью левой руки над кнопками телефона, добавил:

– Кстати, обе сидевшие тогда в вестибюле медсестры подтвердили ваши показания. Они действительно видели молодого человека, похожего на описанного вами.

– И это все? – спросил Штефан.

Дорн закатил глаза.

– Конечно, нет! – воскликнул он. – Я немедленно подниму на ноги два отряда спецназа, объявлю общефедеральный розыск и распоряжусь блокировать все городские магистрали. А еще закрыть аэропорт и железнодорожный вокзал. – Он нервным движением положил телефонную трубку и пристально посмотрел на Штефана. – Я понимаю вашу обеспокоенность, господин Мевес, но поверьте мне: я сделаю все, что от меня зависит. А потому наберитесь терпения и не мешайте мне работать.

– Да, конечно, – сказал Штефан. – Простите, я не хотел…

– И еще кое-что, – перебил его Дорн. – Мне, наверное, не следовало бы вам это говорить, однако, если быть честным, я вам верю. Но позвольте дать вам один совет: не пытайтесь ничего предпринимать самостоятельно, особенно в отношении Масена и Хальберштейн. Не надо идти сейчас в больницу и пытаться с ней поговорить.

Штефан с удивлением посмотрел на полицейского: именно это он и собирался сегодня сделать перед тем, как пойти к Бекки.

– А почему бы и нет? – спросил он.

– Потому что это вызовет у нее лишние волнения, – ответил Дорн. – К тому же она может расценить ваш приход как еще одну попытку ее запугать.

Пожалуй, Дорн был прав, но мысль о том, что в одной больнице с Ребеккой и девочкой находится пациентка, считавшая Штефана виновным в своих страданиях, а возможно и в тех, которые ей еще предстояло перенести, была для Штефана крайне неприятной. Его всегда отличало обостренное чувство справедливости, и ему очень не нравилось чувствовать себя виновным в том, к чему он на самом деле не имел никакого отношения.

– Да, и еще кое-что! – произнес Дорн, вздыхая. – Угомоните своего шурина.

– Моего шурина? Роберта? А он тут при чем?

– Его счет за телефон в этом месяце будет громадным, – ответил Дорн и слегка кивнул на стоявший перед ним телефонный аппарат. – Эта штука то и дело звонит с того самого момента, как я зашел в кабинет. Ваш шурин, похоже, довольно влиятельный человек, и, кроме высшего руководства страны и командного состава НАТО, он поднял на ноги едва ли не всех, кто обладает хоть какой-то властью. По-видимому, он искренне хочет вам помочь, однако, поверьте мне, толку от его усилий абсолютно никакого.

Штефан ничего не ответил. Его не особенно удивило то, что он сейчас услышал. Наверное, можно было удивляться масштабам и быстроте действий Роберта, но отнюдь не тому, что он стал предпринимать подобные шаги.

– А сейчас позвольте с вами попрощаться, господин Мевес, – сказал Дорн. – У меня очень много работы. Обещаю, что немедленно сообщу вам, как только что-нибудь выяснится.

Штефан, поблагодарив Дорна, вышел из кабинета и пошел к своей машине, глубоко задумавшись. После всего, что в последнее время произошло, он ничуть не удивился, если бы его сейчас не отпустили из полицейского управления на все четыре стороны, а быстренько зашвырнули бы в следственный изолятор. И хотя этого не произошло, Штефан почему-то не испытывал особой радости. Он сотню раз видел подобные ситуации в кино и тысячу раз читал о них в романах, однако в реальной жизни все было иначе. Если то, что с ним в последнее время происходило, имело какой-то тайный смысл, то он, Штефан, был просто не в состоянии его понять.

Он сел в машину, включил мотор и, прежде чем тронуться с места, посмотрел на встроенные в панель приборов часы. Его разговор с Дорном занял намного меньше времени, чем он предполагал. Если он сейчас поедет в больницу, чтобы навестить Ребекку, то будет там только мешать: первая половина дня была заполнена у Ребекки осмотрами, процедурами и лечебной гимнастикой. Кроме того, он побаивался возобновлять вчерашний разговор. Самым разумным сейчас было поехать домой и поспать еще хоть пару часов. Но после того как невероятные события так внезапно вторглись в его жизнь, пытаться здраво рассуждать Штефану было уже не по душе. Быть может, он просто боялся осознать, что это ему уже не поможет.

Он ехал, сам еще не зная куда. Поехать в больницу он не мог, а домой – не хотел. Перечень тех мест, куда он мог бы направиться в это время дня, был не очень большим, если только он не хотел нарваться на какого-нибудь чересчур рьяного журналиста. Хотя он не уставал повторять Бекки, что расползавшиеся относительно их поездки слухи его абсолютно не волнуют, им обоим было ясно, что они сейчас для их коллег – тема номер один. Они перед поездкой старались никому не рассказывать, куда намерены отправиться и, главное, с какой целью. Тем не менее попытки сохранить что-то в тайне в реальной жизни обычно не приводят к нужному результату, и с момента возвращения Штефана и Ребекки слухи о них стали расти еще быстрее. Судя по многочисленным записям на его автоответчике, журналистская свора не отстанет от них, пока они не бросят ей хотя бы пару косточек.

Не придумав ничего лучшего, Штефан решил поехать в «Рихтунг сити». Припарковав машину в том же подземном гараже, где он оставил БМВ Роберта, Штефан заказал себе поздний завтрак. Ему нужно было подумать, и выполненный из металла, стекла и пластика невыразительный интерьер ресторана представлялся как раз подходящим местом для этого. Штефан заказал кофе с булочкой и, когда официантка принесла заказ, сразу же расплатился. Затем он попытался сконцентрировать все свои мысли на еде.

Но это ему не удалось: его мысли отказывались двигаться в указанном им направлении. У Штефана все больше усиливалось ощущение, что происходившее с ним в последние дни было отнюдь не случайностью, а, наоборот, соответствовало чьему-то вполне определенному плану.

Понятному другим людям, но не ему. Он-то как раз не понимал абсолютно ничего. Штефан расправился с булочкой, собрал пальцами крошки с тарелки и допил кофе. Однако он чувствовал, что не насытился. Скорее, наоборот. После событий вчерашнего вечера ему даже в голову не приходили мысли о еде, а потому съеденная сейчас булочка лишь возбудила аппетит. Он поспешно просмотрел меню, подозвал жестом официантку и заказал большую порцию яичницы-болтуньи со шпиком и чуть ли не целый чайник кофе. Молодая официантка молча приняла заказ, собрала, слегка наморщив лоб, посуду со стола и ушла. Штефан догадывался, о чем она подумала: если не само содержание, то, по крайней мере, последовательность его заказов была не совсем обычной. Но ему было наплевать: он вдруг почувствовал себя чрезвычайно голодным. Уже от одной мысли о еде в животе у него забурчало, причем так сильно, что он украдкой посмотрел на посетителя за соседним столиком, надеясь по его лицу убедиться, что он не услышал этого бурчания.

Лучше бы Штефан этого не делал: за соседним столиком он увидел светловолосого молодого человека в кожаной куртке и джинсах.

Штефан от неожиданности так сильно вздрогнул, что человек за соседним столиком заметил это и повернул голову. Одну-единственную – но показавшуюся Штефану бесконечно долгой – секунду они смотрели друг другу прямо в глаза, и в течение этой бесконечной секунды Штефан был на сто процентов уверен, что это не кто иной, как его преследователь, – химера, почему-то решившая вмешаться в судьбу Штефана и превратить его жизнь в кошмар. Сердце Штефана бешено заколотилось, и он отчетливо почувствовал, как в его кровь устремился адреналин и в теле отчаянно напрягся буквально каждый нерв.

– Что-то не так? – спросил блондин.

Его голос прозвучал резко и требовательно. Это был вовсе не тот парень, которого Штефан встретил в больнице. Он был значительно моложе, и его лицо ни капельки не было похоже на лицо того парня. Взвинченные нервы Штефана сыграли с ним злую шутку – только и всего.

– Нет, – пробормотал Штефан. – Я… Извините, я обознался.

Он поспешно повернулся на своем стуле и посмотрел в другую сторону. Его руки дрожали, а сердце все еще сильно колотилось. Он чувствовал, что юноша за соседним столиком по-прежнему смотрит на него. Штефан подумал, что повел себя как полный идиот и что если он хочет навредить себе, то именно так ему и следует себя вести.

Однако вдруг ему это не просто причудилось? Вдруг сейчас что-то и в самом деле произошло? Он почти физически ощутил, как вокруг него что-то возникает, сгущается. Что-то вроде грозы, которая пока еще далеко, за горизонтом, однако ее клокочущая энергия уже ощущается здесь, рядом. И эта гроза имеет какое-то отношение к нему. К нему, к Ребекке и ко всему тому, что произошло в Волчьем Сердце.

Воук.

Он не забыл это слово, сказанное вчера вечером медсестрой Данутой. Ни само слово, ни тем более то, как она испугалась, произнеся его. В голосе медсестры Штефану почудился необычайно сильный страх. Впрочем, Штефан тогда, пожалуй, находился под впечатлением версии, выдвинутой Дорном. В современном невыразительном интерьере ресторана, где он в этот момент находился, подобные предположения казались просто смешными. Тем не менее Штефан не мог избавиться от мысли – а вдруг они и в самом деле натолкнулись на силы, с которыми им лучше было бы не связываться?

Пришла официантка и принесла его заказ. Судя по величине принесенной порции, Штефан, наверное, со стороны казался несусветным обжорой. Однако ему вдруг почему-то совсем расхотелось есть.

Штефан расплатился, дав официантке чересчур большие чаевые, и вышел из ресторана. Юноша за соседним столом проводил его хмурым взглядом, и у Штефана возникло ощущение, что этот человек сейчас встанет и пойдет за ним, чтобы на улице потребовать объяснений или без долгих разговоров затеять драку.

Чушь какая-то!

Штефан поспешно отошел на несколько шагов от входа в ресторан – как раз настолько, чтобы его не было видно изнутри, – и, остановившись, заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Вслед за ним из ресторана никто не вышел, и уж, конечно, не тот светловолосый юноша. Да, он действительно посмотрел Штефану вслед – ну и что из этого? Он, наверное, уже забыл про Штефана, а если и нет, то забудет максимум через час. Может, как-нибудь вечером он расскажет своей подружке или коллеге по работе об одном чудаке, который под его взглядом чуть не упал от страха со стула в ресторане. Вот и все. Этот юноша уже наверняка забыл, как выглядит Штефан.

Тем не менее Штефан на всякий случай бросил еще один взгляд на входную дверь ресторана и лишь затем повернулся и пошел к подземному гаражу, где остался его автомобиль.

Этот путь не занял у него много времени. В этой части города едва ли не под каждым третьим домом находился подземный гараж, к тому же Штефан, учитывая неустойчивость погоды, не стал далеко отходить от гаража, а зашел в первый попавшийся ресторан. Идя теперь к невзрачному зданию, у которого было несколько наземных и, пожалуй, столько же подземных этажей, Штефан запустил руку в карман в поиске монетки, которую нужно было опустить в автомат. В кармане оказалось пусто. Ну конечно, он же отдал все свои мелкие деньги официантке в ресторане, и теперь у него оставались только банкноты по сто марок. Их в гараже не разменяешь.

Штефан вздохнул: излишняя щедрость, по-видимому, иногда оказывается весьма некстати.

Он окинул взглядом улочку. С каждой ее стороны находилось по полдесятка домов, а здание гаража – украшенный синими и желтыми пластиковыми полосками бетонный великан – возвышалось в конце улочки. Этот вид почему-то вызывал ощущение тоски и безысходности. Штефан на секунду задумался, выбирая между сигаретным киоском, находившимся впереди в двадцати шагах, и отделением банка, до которого было в два раза ближе, однако к нему пришлось бы возвращаться. Выбор пал на киоск, потому что Штефан, в силу одного из своих немногочисленных суеверий, не любил возвращаться тем же путем, которым только что прошел, предпочитая сделать крюк. Штефан вообще очень не любил делать одно и то же два раза подряд.

Он вошел в киоск, вытащил из кармана аккуратно сложенную вдвое банкноту в сто марок и, взглянув на киоскера, тут же понял, что на этот раз ему лучше было пренебречь своими суевериями и пройтись немного в обратном направлении.

– Извините, – начал Штефан, – не могли бы вы разменять сто марок? Мне нужно забрать машину из гаража, а автомат там не принимает крупные банкноты.

– Вам здесь что, обменный пункт? – возмутился киоскер. Он был на целую голову выше Штефана, но при этом был настолько худым, что одежда болталась на нем, как на огородном пугале. – Чтобы я мог открыть кассу, вам нужно что-то купить. А вообще в пятидесяти метрах вниз по улице есть банк.

Штефан хотел ответить что-нибудь грубое, но сдержался. Хотя киоскер разговаривал с ним не особенно приветливо, закон не предписывал ему обращаться с каждым подошедшим человеком с исключительной вежливостью. Решив добиться своего, Штефан вознамерился купить что-нибудь очень дешевое и секунду-другую размышлял, попросить ли ему коробок спичек или какую-нибудь безделушку из стакана, стоявшего возле кассы, но передумал. В конце концов, не было смысла вступать в конфликт с киоскером из-за какой-то ерунды.

Пожав плечами, он отступил на шаг в сторону и стал рассматривать стенд с газетами и журналами, занимавший всю заднюю стену киоска. Тут было полно всевозможных изданий – от крикливых цветных обложек «желтой прессы» до номера журнала GEO полуторамесячной давности. Под недоверчивым взглядом киоскера Штефан стал перебирать газеты, взял один из иллюстрированных журналов и, нерешительно полистав, поставил его на место. Когда он снова повернулся к стойке киоскера, ему бросился в глаза какой-то человек, стоявший на улице и смотревший в его сторону. Однако этот человек, слава Богу, не был светловолосым, да и одет он был не в джинсы и кожаную куртку и смотрел не прямо на Штефана, а пытался через стекло витрины разглядеть обложку журнала, который Штефан только что листал.

Штефан подошел к стойке киоскера, положил свою банкноту возле кассы и сказал:

– Дайте мне, пожалуйста, пачку «Camel»… нет, лучше три. А еще зажигалку.

Человек за стеклом витрины зашевелился: он сделал шаг в сторону, словно пытался лучше рассмотреть что-то внутри киоска. Штефан с трудом подавил в себе желание повернуть голову и пристально посмотреть на этого человека.

– Девятнадцать восемьдесят, – произнес киоскер.

С его унылого лица исчезло выражение недовольства. Он привычным жестом открыл кассу, небрежно бросил в нее банкноту Штефана и достал оттуда сдачу, почти не глядя на деньги. Последние десять марок он отсчитал монетами и сказал:

– Это для автомата.

После недавнего не очень вежливого разговора Штефана удивило то, как доброжелательно теперь смотрел на него киоскер. А тот даже, пожав плечами, добавил:

– Вы уж меня простите. Дело в том, что сюда постоянно заходят люди и просят разменять деньги. У кого угодно может лопнуть терпение.

– Да ладно, ничего.

Штефан рассовал по карманам сигареты, зажигалку и сдачу, оставив в левой руке две монеты по пять марок. Пока он это делал, киоскер неожиданно спросил:

– Парень, что стоял на улице, – он с вами?

– С чего вы взяли? – Штефан бросил взгляд через витрину, но возле киоска уже никого не было.

– Да так, ни с чего. Просто мне показалось, что он на вас смотрел. Кстати, имейте в виду, что тут в последнее время бродит много всякого отребья.

Штефан в ответ лишь пожал плечами, повернулся и, подойдя к двери, остановился. Только что стоявший у киоска человек как сквозь землю провалился, причем именно тогда, когда Штефан – всего на несколько секунд – упустил его из поля зрения. Впрочем, это вполне могло быть всего лишь случайным совпадением.

Он вышел из киоска, не попрощавшись, и, повернув направо, быстрыми шагами направился к гаражу. И тут он невольно обратил внимание на то, какой тихой и безжизненной была эта улочка: на ней не оказалось ни одного прохожего и даже общий шумовой фон города был здесь еле заметным, хотя Штефан сейчас находился почти в центре одного из самых больших городов Европы. А еще у Штефана возникло чувство, что за ним наблюдают. Даже, пожалуй, не наблюдают, а… подсматривают. И между этими двумя понятиями была большая разница. Штефан толком не смог бы объяснить, в чем она заключалась, но она была.

Он в который раз попытался успокоиться, уверяя себя, что ему это все только кажется. В самом деле, он сегодня сильно перенервничал, переутомился, да и вообще был не в духе. В подобном состоянии человеку очень трудно оценивать ситуацию объективно. Просто нужно было взять себя в руки и успокоиться.

Однако успокоиться ему так и не удалось.

Возникшее в его душе жуткое чувство не исчезало. Более того, оно стало усиливаться, как будто попытки Штефана взять себя в руки приводили как раз к противоположному результату.

Перед тем как войти в гараж, он еще раз остановился и оглянулся.

Улица словно вымерла. Человек, которого он заметил возле киоска, умудрился исчезнуть в течение нескольких секунд, хотя этого времени явно не хватило бы для того, чтобы добежать до угла улицы. Он, должно быть, юркнул в один из ближайших домов.

Или в гараж…

Уж лучше бы эта мысль не приходила Штефану в голову. Он вдруг почувствовал, как снова заколотилось его сердце, а монетки в руке стали ледяными и каждая теперь весила с центнер. Штефан всерьез задумался над тем, что, может, ему лучше сначала погулять где-нибудь с полчасика, пока его преследователю не надоест сидеть в засаде и он уйдет, или же подождать, пока появится еще кто-нибудь, кому нужно будет забрать машину из гаража, или…

…или вызвать полицейских, чтобы они сопроводили Штефана к его автомобилю на один из подземных этажей гаража?

Нет, это было бы уже чересчур. Он и так казался себе полным болваном, не хватало еще выставить себя на посмешище перед всем миром. Никто за ним не подсматривал. И никто его не преследовал. Все, баста!

Тем не менее ему потребовалось сделать некоторое усилие, чтобы заставить себя войти в полутемное помещение гаража, в котором находились кассовые автоматы. Впрочем, «полутемное» было не совсем подходящим словом – в этом помещении было просто темно. Темнее, чем обычно бывает в подобных помещениях, и ощутимо холоднее. А еще в воздухе чувствовался странный запах: пахло не только бензином, машинным маслом, металлом, но и… еще чем-то. Чем-то… первозданным и абсолютно здесь неуместным. Возможно, свежевыпавшим снегом.

Конечно, это были всего лишь его домыслы. Здесь стояла такая темень потому, что в гараже не было окон и попадавший через вход дневной свет постепенно растворялся в темноте еще на середине пути до кассовых автоматов. А странный запах исходил, по-видимому, от мочи, которой оросила один из закутков гаража человеческая особь того же, что и Штефан, пола, посчитавшая путь до ближайшего общественного туалета слишком долгим. Так что вся кажущаяся необычность ситуации была всего лишь плодом разыгравшегося воображения.

Именно так и следовало воспринимать окружающую действительность – с точки зрения здравого смысла. Однако эта самая действительность неожиданно перестала подчиняться законам здравого смысла, словно Штефан вошел не в подземный гараж, а в какой-то заколдованный мир – мир, в котором все объекты приобрели несколько иной смысл и тени были уже не просто тенями, а тишина – не просто тишиной. Все, что находилось вокруг, словно куда-то исчезло, превратившись в черные дыры этой новой действительности и уступив место другим объектам и явлениям, о которых Штефан раньше ничего не знал. Впрочем, ему об этом лучше было и не знать.

Штефан изо всех сил попытался отогнать от себя эти бредовые мысли, но результат был тем же, что и раньше: его усилия вызвали противоположный эффект. Когда он засовывал в кассовый автомат парковочный талон и две монеты по пять марок, его взгляд скользнул по ровным рядам припаркованных автомобилей, и Штефан неожиданно для себя увидел намного больше, чем ожидал увидеть и чем вообще может увидеть обыкновенный человек. Штефану показалось, что острота его органов чувств стала просто невообразимой. Тени между автомобилями зашевелились. Там никого не было, лишь пустота, но Штефан теперь воспринимал эту пустоту как нечто телесное, и оно колыхалось и вибрировало. Ему раньше и в голову не приходило, что можно услышать такие звуки: легкое потрескивание остывающих моторов, шелест электрического тока, бегущего по вмонтированным в стены проводам, щелканье реле, чей-то тихий разговор этажом выше, а может даже на два или три этажа. А еще он почувствовал запахи, которые раньше были для него неразличимы: интенсивный аромат духов, исходивший из стоявшего в двадцати метрах от Штефана автомобиля «фольксваген поло», и запах кожи новенького «мерседеса», припаркованного в темном углу налево от входа. Кроме того, из «мерседеса» исходил такой сильный мускусный запах, что у Штефана едва не возникла эрекция. На заднем сиденье этого автомобиля кто-то, наверное, еще совсем недавно занимался сексом.

Штефан закрыл глаза, сжал пальцы в кулаки и так сильно сдавил челюсти, что стало больно зубам. Тем не менее он сжал челюсти еще сильнее. Острая боль колющей искрой проскочила из его челюсти прямо в мозг. Это помогло.

Когда Штефан открыл глаза, окружающий мир снова вернулся в свое нормальное состояние. Тени снова стали тенями, тишина – тишиной, а гараж – гаражом. Такими они всегда и были.

Штефан покачал головой. Он все еще сжимал кулаки и не хотел их разжимать. Он был зол на самого себя из-за своей трусости, которая, в общем-то, являлась единственной причиной этих жутких галлюцинаций. Старинная поговорка о том, что храбрец умирает лишь один раз, а трус – раз сто, сейчас была как раз к месту.

Медленно разжав кулаки, Штефан взял из автомата парковочный талон и сдачу и пошел к лифту, находившемуся в противоположном конце помещения. По дороге он невольно поискал взглядом машину, стоявшую в углу налево от входа. Там было так темно, что нельзя было разглядеть даже марку автомобиля, и находился этот автомобиль как минимум в двадцати метрах от кассовых автоматов. Стало быть, Штефан вряд ли смог бы почувствовать какой-либо запах, исходивший из этой машины, – ему это только почудилось. Это была галлюцинация – не более того.

И он себе сейчас это докажет.

Уже почти дойдя до лифта, Штефан резко повернул налево и быстрыми шагами направился к стоявшему в углу автомобилю, однако на полпути остановился как вкопанный.

Внутри автомобиля что-то шевелилось.

Нет, не что-то.

Кто-то.

То, что он почувствовал во время недавней галлюцинации, оказалось правдой. Он стоял теперь так близко от автомобиля, что мог уже не только различить его марку – это был «мерседес» – и цвет, но и отчетливо видел, что на его заднем сиденье двигаются две человеческие фигуры, которые, слившись в объятиях, так увлеклись любовными утехами, что, по-видимому, не заметили бы Штефана, даже если бы он подошел еще ближе.

«Но ведь этого не может быть! – с ужасом подумал Штефан. – Это просто невозможно!»

С того места перед кассовыми автоматами, где он только что стоял, Штефан вряд ли смог бы хоть что-то разглядеть. Обе висевшие непосредственно над «мерседесом» лампы то ли перегорели, то ли были выключены, и именно по этой причине здесь было так темно. А еще, по-видимому, именно по этой причине парочка, резвившаяся сейчас в «мерседесе», решила припарковать свою машину именно здесь. И Штефан ну никак не мог что-либо здесь заметить, а тем более ощутить запах.

И все-таки…

Штефан почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом. Он задрожал всем телом. Что же, черт возьми, с ним только что произошло?

Он нерешительно сделал еще один шаг к машине, снова остановился и отчаянно попытался навести хоть какой-то порядок в своих мыслях.

Ритм движений за затемненными стеклами «мерседеса» неожиданно изменился. Штефан знал, что за этим может последовать, но был совершенно не в состоянии ни сдвинуться с места, ни начать мыслить здраво. И вдруг он осознал, на кого он сейчас похож: на соглядатая, незаметно подкравшегося к своей жертве и стоявшего теперь с пристыженным выражением лица.

Однако осознание этого пришло слишком поздно.

Словно в подтверждение его мыслям задняя дверь «мерседеса» резко распахнулась и из нее появился мужчина с искаженным от гнева лицом. Это произошло так быстро, что Штефан в первый миг инстинктивно выставил перед собой руки, как будто был уверен, что мужчина без долгих разговоров набросится на него с кулаками. Однако энергия порыва владельца «мерседеса» иссякла почти сразу же, и он остановился. Этот мужчина хотя и смотрел на Штефана гневно и вызывающе, выглядел при этом очень смешно: левой рукой он поддерживал свои брюки, чтобы они не упали, а правой пытался заправить за пояс рубаху. Свободные концы его ремня болтались в воздухе, и пряжка громко тренькала. Этот звук, отдававшийся жутким эхом от голых бетонных стен, показался Штефану похожим на звон колокольчиков собачьей упряжки, разливающийся ночью над покрытой снегом равниной. Подобная ассоциация была, конечно же, абсурдной, но уже через секунду Штефану показалось, что он отчетливо видит эту заснеженную равнину. Его фантазия снова начинала играть с ним в жуткие игры.

– В чем дело? – рявкнул мужчина. – Что тебе здесь нужно?

В его словах прозвучал вызов, который явно не соответствовал внешнему виду мужчины. Хотя этот человек был выше ростом и тяжелее Штефана, его тело скорее было жирным, а не тренированным, а по выражению его лица было видно, что он боится Штефана не меньше, чем тот его, а то и больше. Пожалуй, больше, потому что чувство, которое сейчас испытывал Штефан, было вовсе не страхом. Да, он до глубины души был потрясен недавней галлюцинацией и возникшая ситуация с каждой секундой становилась для него все более мучительной, однако он испытывал сейчас не страх, а… что-то почти противоположное страху.

Кроме испуга, который исходил от владельца «мерседеса» с такой интенсивностью, что стал почти осязаемым, в поведении и голосе этого человека чувствовался вызов, пусть даже и порожденный страхом, но все-таки вызов. И что-то внутри Штефана отреагировало на этот вызов, словно даже радуясь ему. На долю секунды Штефану показалось, будто что-то внутри него с нетерпением ждет, когда же этот мужчина бросится на него, чтобы можно было тут же заехать ему в ответ кулаком по физиономии и…

Штефан изо всех сил постарался подавить в себе эту странную агрессивность, отступил на полшага назад и с беспомощным видом выставил руки перед собой.

– Я… – пробормотал он. – Я прошу прощения. Я не хотел…

– А ну-ка проваливай отсюда, гнусная ищейка! – рявкнул мужчина.

Он воинственно поднял кулаки, сделал еще один шаг в сторону Штефана и снова остановился. В его взгляде чувствовалась неуверенность, а на шее пульсировала артерия – так сильно, что Штефан отчетливо видел ее с расстояния в пять шагов. Быть может, слова Штефана придали этому человеку храбрости, которая удивила его самого и которой он не мог толком распорядиться. А может, он просто находился сейчас в состоянии стресса и сам не знал, что творит.

Штефан мимоходом подумал, что если бы он действительно был тем, за кого его принял владелец «мерседеса», то подобная тактическая ошибка могла бы обойтись этому человеку очень дорого.

И тут у Штефана снова появилась уже почти подавленная им агрессивность, а в голове зароились такие мысли, какие там сроду не возникали. Это была просто какая-то шизофрения. Он ощутил, как болезненно он воспринимает происходящее – настолько болезненно, что в животе у него начались мучительные спазмы. Но вместе с тем что-то внутри Штефана всячески удерживало его от попыток сгладить конфликт, не говоря уже о том, чтобы совершить единственный разумный сейчас поступок – развернуться и броситься наутек. Штефан вдруг осознал, насколько опасной была эта ситуация. Стоило владельцу «мерседеса» сделать еще хотя бы один шаг в сторону Штефана, или снова сказать что-нибудь грубое, или совершить хотя бы одно неверное движение – и… Штефан уже не мог бы поручиться, что ему удастся сдержать все возрастающее желание ответить агрессией на агрессию.

Однако опасный момент миновал без каких-либо последствий. Возможно, владелец «мерседеса» почувствовал, что сейчас происходит в душе Штефана, или же увидел это по его лицу, ведь та буря, которая вот-вот готова была разразиться в сознании Штефана, не могла не отразиться на его лице. Две или три секунды они стояли, пристально глядя друг на друга, а затем владелец «мерседеса» отступил на шаг назад и потупил взор, тем самым словно бы отказываясь от только что брошенного им вызова.

– Что вам здесь нужно? – спросил он, все еще довольно резким, но все же другим тоном.

Более цивилизованным?

Штефан почувствовал, как громадная волна ощущений, чуть было не захлестнувшая его, вдруг исчезла, как исчезает, появившись на миг, вспышка света при взрыве. Ему вдруг стало понятно, что именно с ним произошло: в течение последних нескольких секунд он был не столько человеком, сколько неким существом, которое подчиняется лишь своим инстинктам и выработавшимся рефлексам, но отнюдь не логическому мышлению. Но теперь все это было уже позади.

– Ничего не нужно, – ответил Штефан. – Пожалуйста, извините меня. Произошло… недоразумение.

Он увидел по лицу стоявшего перед ним человека, что тот напряженно о чем-то думает. Он, наверное, хотел поверить Штефану, очень хотел, но почему-то не мог. И только тут Штефан заметил, что брюки, которые мужчина все еще удерживал рукой, чтобы они не сползли на пол, являются частью исключительно дорогого костюма. Да и машина, из которой он только что вылез, была одним из самых дорогих автомобилей. Стало быть, он привез свою спутницу для любовных утех в подземный гараж явно не потому, что не мог позволить себе снять номер в отеле. И по всей видимости, он принял Штефана совсем не за того, кем он был на самом деле.

– Извините меня, – еще раз сказал Штефан. – Я искренне сожалею, что так получилось. Я, пожалуй, пойду.

Он поспешно развернулся, отошел на несколько шагов от «мерседеса» и затем так быстро зашагал к лифту, что со стороны могло показаться, что он бежит. Однако не успел он дойти до лифта, как кто-то, вероятно, нажал кнопку вызова на другом этаже: двери закрылись буквально за секунду до того, как Штефан протянул к ним руку, и кабина лифта с тихим гудением уехала.

Штефан, чертыхнувшись себе под нос, вдруг почувствовал себя ужасно беспомощным и от отчаяния так надавил на кнопку вызова лифта, что кровь отхлынула от его пальца и ноготь побелел. При этом Штефан нервно оглянулся и увидел как раз то, что и опасался увидеть: владелец «мерседеса», уже сумевший к тому моменту подавить в себе страх, двинулся вслед за Штефаном. Перед этим он, по-видимому, наконец-то додумался застегнуть ремень, чтобы не надо было постоянно поддерживать брюки руками. Выражение его лица не сулило Штефану ничего хорошего.

– Подождите! – крикнул мужчина, ускоряя шаг. – Мне нужно с вами поговорить!

«А мне с тобой не нужно! – подумал Штефан. – Исчезни! Не подходи ко мне. Ради себя самого, не подходи ко мне! Пожалуйста!»

Однако, даже если бы Штефан произнес эти слова вслух, мужчина, по всей видимости, все равно бы поступил по-своему: он еще больше ускорил шаг и приближался так быстро, что у Штефана уже не оставалось времени что-либо предпринять. Его палец по-прежнему с силой давил на кнопку вызова лифта, но абсолютно безрезультатно.

– Пожалуйста! – сказал владелец «мерседеса». – Мне всего лишь нужно с вами поговорить, ничего больше.

– Послушайте, – Штефан лишь повернул голову и разговаривал теперь через плечо, – я уже сказал вам, что очень сожалею о случившемся. Единственное, что я мог бы сделать, – это извиниться перед вами. То, что произошло, – всего лишь… дурацкое недоразумение!

– Вас прислала моя жена? – неожиданно спросил мужчина.

По тону его голоса было заметно, насколько нелегко ему было задать этот вопрос. Он даже не стал дожидаться ответа, а – хотя уже и совсем другим тоном – быстро затараторил дальше:

– Да, это она. Вас прислала она. Сколько она вам заплатила?

– Да ничего она мне не платила! – резко ответил Штефан. – Я вообще не знаком с вашей женой. И с вами я не знаком и отнюдь не горю желанием познакомиться. Вам понятно? Я оказался здесь совершенно случайно!

Мужчина в упор посмотрел на Штефана, подошел еще на полшага и поднял руку, словно собираясь положить ее Штефану на плечо. Штефан мысленно взмолился, чтобы этого не произошло: он не знал, какую реакцию вызовет у него это прикосновение. Странная агрессия, совсем недавно чуть было не овладевшая им, не исчезла полностью. Это чувство, затаившись, выжидало.

– Этот инцидент для меня так же неприятен, как и для вас, – продолжал Штефан. Из шахты лифта послышался какой-то щелчок. Возможно, кабина лифта начала двигаться вниз. Штефан перестал лихорадочно давить на кнопку, но и не стал поворачиваться к наседавшему на него мужчине. У него во рту вдруг так пересохло, что он едва мог говорить. – Да поверьте вы мне, в конце-то концов! Будет только хуже, если мы сейчас станем молоть языками, вместо того чтобы разойтись в разные стороны.

– Вам нужны деньги, – заявил владелец «мерседеса». Он, похоже, даже не услышал последних слов Штефана. В его голосе теперь не чувствовался гнев, а наоборот, мужчина, пожалуй, испытывал облегчение. – Это не проблема. Скажите, сколько вам заплатила моя жена, и получите в два раза больше. Прямо сейчас.

Прибыла кабина лифта, и одновременно с этим послышался шум мотора въезжающей в гараж машины. На секунду по ровным рядам припаркованных автомобилей скользнул свет фар, и еще даже меньше, чем на секунду – буквально на миг, – все вокруг стало не таким, каким было всегда.

Окружающий мир словно оказался за вращающейся двустворчатой дверью, за которой находилась совершенно другая, жуткая действительность, лежавшая не только за пределами всего привычного, но и далеко за гранью воображаемого, но при этом кажущаяся, как ни странно, удивительно знакомой.

Органы чувств Штефана вдруг фантастически обострились. Он с такой интенсивностью стал воспринимать запахи, слышать звуки и – прежде всего – ощущать местонахождение предметов в пространстве, что это причиняло ему почти физическую боль. Двери лифта еще не открылись, а он уже знал, что оттуда выйдет женщина – уже не очень молодая, но и отнюдь не старая. Он чувствовал запах ее дезодоранта, а если бы сконцентрировался, то смог бы сказать, что она ела вчера на ужин.

Присутствие владельца «мерседеса» в такой близости от Штефана было для его органов чувств просто ударом наотмашь. И не только из-за исходивших от него запахов, ощущаемых Штефаном с невероятной остротой. Он, непонятно как чувствовал, где этот человек был вчера вечером, как выглядят помещения, в которых он находился, и чем он питался в последние четыре-пять дней. Если бы Штефан попытался сосредоточиться в определенном направлении, то смог бы сказать, какие духи использовала женщина, оставшаяся в «мерседесе», и с какими мужчинами она уже была сегодня утром. Более того, Штефан определенно знал, что этот мужчина у нее сегодня отнюдь не последний.

Но это было еще не все. Далеко не все. Словно в качестве компенсации за внезапно обострившиеся другие чувства у него вдруг резко ухудшилось зрение. Окружавшие предметы в его глазах стали черно-белыми, с зернистой поверхностью и размытыми контурами, как на видеозаписи, сделанной на дешевой пленке и являющейся тридесятой копией оригинала. Тем не менее он теперь видел то, чего никогда не видел раньше. Понятие «мимика» вдруг приобрело совершенно иное значение. Стоявшему возле Штефана человеку уже не нужно было озвучивать то, о чем он думал: Штефан и сам мог это «увидеть», понять – не только по его манере держаться, напряжению мускулов на его лице, взгляду его темных глаз, в которых смешались паника и отчаянная решительность, его запаху и звучанию голоса – он ощущал это по огромному количеству различных, едва уловимых признаков, которые в своей совокупности давали гораздо больше информации, чем Штефан мог себе представить. Даже время стало каким-то другим: поскольку он теперь за тот же промежуток времени получал в сотню раз больше впечатлений, чем раньше, время словно бы растянулось и каждая секунда стала маленькой вечностью.

Двери лифта открылись (Штефан почувствовал, что одно из колесиков в очень старом механизме лифта износилось и потому уже практически не работало), и из него вышла женщина. Звук автомобильного мотора приблизился, и свет фар на полсекунды ослепил стоявшего возле Штефана человека, заставив его заморгать. В его глазах отразился блеск фар, а затем…

…а затем все вернулось на свои места.

Вращающаяся дверь завершила круг еще до того, как Штефан смог прошмыгнуть через нее в параллельную реальность. Окружающий мир снова приобрел свои обычные цвета и запахи, но они при этом, казалось, потеряли девяносто процентов своей яркости и силы. Штефану было понятно, что это всего лишь его субъективное восприятие, но он удивился тому, каким плоским, блеклым и словно бы задымленным стал окружающий мир. После того как его органы чувств на долю секунды приобрели необычайную остроту и затем утратили ее, прежнее – обычное – восприятие мира показалось Штефану притупленным, как будто кто-то задернул его глаза полупрозрачной пеленой и насовал ваты в его нос и уши. Вращающаяся дверь, казалось, втянула его довольно далеко. Но затем она одним рывком вернулась на свое обычное место, и Штефан стал воспринимать окружающий мир так, как всегда.

– Извините, – сказала вышедшая из лифта женщина, пытаясь протиснуться между Штефаном и владельцем «мерседеса», опустив глаза, но при этом украдкой все-таки чиркнула взглядом по обоим мужчинам.

И тут до Штефана дошло, что со стороны они воспринимались не просто как стоящие рядом мужчины, а как готовые ринуться в бой противники. Он сделал поспешный шаг в сторону, чтобы пропустить женщину, намереваясь сразу же заскочить в лифт. Это был его единственный путь отступления. Ему необходимо было сейчас же убраться отсюда как можно быстрее.

Однако владелец «мерседеса», похоже, решил этому воспрепятствовать: он сделал шаг к лифту и протянул вперед руки. Штефану в первое мгновение показалось, что «противник» хочет схватить его за плечо, но на самом деле тот просто пытался не дать закрыться дверям лифта. То, что он при этом толкнул женщину, чуть не сбив ее с ног, он даже не заметил.

– Подождите!

В его голосе теперь слышался легкий истерический тон, дополнявшийся лихорадочным блеском его глаз. Штефан еще больше насторожился. Владелец «мерседеса» явно находился в состоянии неустойчивого равновесия между паникой и яростным гневом, и любое действие могло спровоцировать перевес в ту или иную сторону. Штефан сделал еще один шаг и уперся спиной в заднюю стенку лифта. При этом он почти одновременно нажал кнопку самого нижнего подземного этажа – не потому, что там находился его автомобиль, а просто наугад. А возможно, потому, что самый нижний этаж находился дальше всего от этого места и от этого сумасбродного мужчины. Штефаном сейчас управляли в большей мере инстинкты, чем здравый смысл.

– Да подождите же вы! – вскричал владелец «мерседеса».

Он стоял в весьма гротескной позе: одна рука была протянута вперед, а нога, оторвавшись от пола, зависла в воздухе, как будто он хотел войти в кабину лифта, но не решался. Может быть, мужчина чувствовал, что, когда он окажется за этим порогом, исчезнет безопасная дистанция между ним и Штефаном, а возможно, среди хаоса страха, гнева и паники, которым был охвачен его мозг, еще оставалось немного здравого смысла, подсказывавшего ему, что у него еще есть последний шанс избежать опасного развития событий.

– Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста!

– Нам не о чем разговаривать, – заявил Штефан.

При этом он мимоходом заметил, что только что въехавший в гараж автомобиль не двигался дальше, а, по всей видимости, остановился. Остановился хотя и где-то не далеко, тем не менее за пределами поля зрения Штефана. Двери лифта, начав закрываться, тут же раскрылись снова.

– Вы меня с кем-то спутали, – сказал Штефан. – Я совсем не тот, за кого вы меня принимаете.

– Сколько она вам заплатила? – не унимался мужчина. Он впился взглядом в лицо Штефана, то ли пытаясь увидеть какой-нибудь признак того, что Штефан лжет, то ли выискивая проявление слабости. – Я… я дам вам десять тысяч! Прямо сейчас. Выпишу чек. Прямо сейчас дам вам чек!

– Да не нужны мне ваши деньги, черт бы вас побрал! – воскликнул Штефан.

Он уже еле сдерживал себя, чтобы не взорваться. Ситуация была нелепой, но отнюдь не комической. На секунду он подумал о том, что, может, ему и впрямь стоит взять предложенный чек – не ради денег, а ради того, чтобы этот мужчина наконец-то от него отвязался и на затянувшемся дурацком инциденте была бы поставлена точка. Однако для этого ему пришлось бы, находясь уже на грани нервного срыва, возвращаться к «мерседесу» и ждать, пока мужчина будет заполнять чек. И одному Богу известно, что за это время могло бы произойти. А потому Штефан сказал:

– Забудьте о том, что вы меня вообще когда-либо видели. Хорошо?

Еще не договорив эти слова, Штефан осознал, что совершил роковую ошибку. Владелец «мерседеса» тут же предпринял два действия: шагнул в лифт и преодолел границу между страхом и агрессивностью.

– Ах ты, гнусный мерзавец! – вскричал он. – Тебе доставляет удовольствие пакостить другим людям, да? Деньги его не интересуют! Так тебе просто нравится смотреть, как другие страдают, да? Но со мной этот номер не пройдет!

Еще до того, как Штефан понял, что, собственно, происходит, владелец «мерседеса» протянул руки и грубо схватил Штефана за отвороты куртки – то ли чтобы встряхнуть его как следует, то ли чтобы стукнуть о заднюю стенку лифта. Мужчина, наверное, сумел бы это сделать: он был выше Штефана и, по-видимому, намного сильнее, а паника и гнев придали ему дополнительные силы. Однако он допустил одну ошибку: грубо схватив Штефана и так его приподняв, что ему пришлось встать на цыпочки, он невольно заставил своего противника посмотреть ему прямо в глаза, и в этот миг – в буквальном смысле этого слова – внутри Штефана все переменилось. Штефан – точнее, даже не Штефан, а таившееся в нем агрессивное существо, явно принадлежащее к миру по ту сторону вращающейся двери, – прочел в глазах этого мужчины вызов и тут же на него отреагировал.

Слегка ошеломленный, но при этом проявляя какое-то почти научное любопытство по поводу того, что же сейчас произойдет, Штефан наблюдал за тем, как его руки сжались в кулаки и резко вскинулись вверх. Ударом предплечий оттолкнув от себя руки противника, Штефан тут же так двинул его плечом в грудь, что сумел не только вышибить воздух из его легких, отчего гневное сопение его противника сменилось судорожным хватанием воздуха ртом, но и отбросил его назад, к дверям лифта. Створки лифта, уже начавшие закрываться, чтобы увезти двоих драчунов на нижний этаж, тут же замерли и затем – как бы нехотя – снова открылись. Но это было еще не все. Действуя как бы не по всей воле – а если точнее, то вопреки ей, – Штефан бросился к противнику и, подняв руки, молниеносно и очень сильно толкнул его обеими руками в грудь. Мужчина удивленно охнул, вылетел из лифта и лихорадочно замахал руками, пытаясь сохранить равновесие и не упасть. Ему это вряд ли удалось бы, если бы он не уперся в стоявший поблизости автомобиль.

– Все, хватит! – заявил Штефан. – Повторяю в последний раз: оставьте меня в покое! Мне нет до вас никакого дела! Лучше убирайтесь отсюда, а то я за себя не ручаюсь!

Двери лифта начали закрываться, однако Штефан понял, что в его столкновении с этим человеком еще не поставлена точка. Неожиданная гневная реакция Штефана ошеломила не только его самого, но и его противника: тот целую секунду стоял неподвижно, с широко раскрытыми от удивления глазами, опершись о так кстати оказавшийся рядом автомобиль, но затем в его глазах вспыхнули огоньки, и Штефан понял, что это не просто отражение света фар: в глазах владельца «мерседеса» снова был вызов. Мужчина не только не собирался уходить отсюда, но и намеревался немедленно броситься в кабину лифта, и на этот раз между ними должна была произойти уже настоящая схватка, в результате которой выяснится, кто же из них…

Нет, не выяснится! Двери лифта наконец-то закрылись буквально за долю секунды до того, как до них добежал владелец «мерседеса». Он хотя и стал что-то гневно кричать, но этот крик доносился уже чуть ли не в десять раз тише, словно бы из той, параллельной действительности, находившейся по другую сторону вращающейся двери.

Закрытый лифт еще пару мгновений стоял на месте. Владелец «мерседеса» вовсю тарабанил кулаками в двери, выкрикивая то ругательства, то какие-то нечленораздельные звуки. Если бы он додумался нажать кнопку лифта, дверь открылась бы и началась бы схватка не на жизнь, а на смерть.

И тут пол под ногами Штефана вздрогнул и кабина лифта пошла вниз.

Напряжение спало, как будто Штефан сбросил поношенную одежду. Он шумно вздохнул и, откинувшись в изнеможении назад, больно ударился затылком и плечами о металлическую заднюю стенку лифта. Это заставило его слегка податься вперед. На смену бурлящему гневу и непреодолимому желанию рвать и метать пришел страх. Руки Штефана так сильно задрожали, что его ногти стали шумно стучать по стенке лифта. Сердце бешено колотилось, а во рту появился неприятный металлический привкус.

О Господи, да что же с ним происходит? Что? Он слышал, как тот здоровый придурок где-то наверху все еще тарабанит в двери лифта, грохоча чуть ли не на весь гараж. Шахта лифта, наверное, усиливала эти звуки, и они были похожи на пулеметные очереди, сопровождаемые такими воплями владельца «мерседеса», как будто его и вправду пронзали пули.

Затаив дыхание, Штефан дождался, когда лифт наконец доехал до нижнего этажа, и стремительно вышел из кабины. Его машина стояла двумя этажами выше, там же, где и автомобиль Роберта. Штефан решил не подниматься на лифте, а бросился гигантскими шагами к двери, которая вела на лестницу, рванул ее и стремительно зашагал вверх по бетонным ступенькам, подгоняемый все нарастающим страхом. Удары и крики прекратились, но это отнюдь не означало, что владелец «мерседеса» наконец угомонился. Что, если он вдруг вынырнет навстречу Штефану из-за поворота лестницы? Или притаится за дверью на два этажа выше, вооружившись монтировкой и с пеной у рта поджидая, когда появится его противник?

Глупости. Несмотря на недавние треволнения, он вполне мог здраво мыслить и понимал, что такого не может быть по той простой причине, что этот человек не знает, на каком именно этаже находится машина Штефана.

Тем не менее он не только не сбавил скорости, но так стремительно проскочил в дверь нужного этажа, что больно ударился о косяк плечом. И в этот момент он решил, что воспользуется БМВ Роберта. Последние метры до автомобиля Штефан преодолел уже бегом.

Он так сильно нервничал, что поначалу даже забыл, что автомобиль Роберта оснащен электронным противоугонным устройством, и раз пять без толку пытался включить зажигание, прежде чем ему пришло в голову набрать определенную комбинацию цифр на клавиатуре. Мотор взревел, как раненый зверь: Штефан уж слишком сильно вдавил педаль газа. Прежде чем Штефан осознал, что он находится сейчас не в своем видавшем виды «фольксвагене», а в БМВ, двигатель которого был раз в пять мощнее, машина рванула с места в карьер, оставив за собой на бетоне два черных параллельных следа от шин и едва не натолкнувшись на стоявший неподалеку автомобиль. Испуганно вскрикнув, Штефан отчаянно крутанул руль и каким-то чудом сумел избежать столкновения. БМВ стремительно скользнул по гаражу, проскочив буквально в миллиметре от еще двух автомобилей, и, пронзительно взвизгнув шинами, остановился: у него заглох двигатель.

Штефан опустил голову на руль, закрыл глаза и задышал так шумно, что это дыхание отозвалось в ушах болезненным криком. Он дрожал всем телом. В нос ему ударил резкий запах его собственного пота, а пульс достиг едва ли не двухсот ударов в минуту. Он не знал, сколько времени он так просидел, прижав лоб к рулю, дрожа всем телом как осиновый лист и чувствуя, как лихорадочно колотится сердце. Когда он наконец поднял голову и посмотрел в зеркало, то увидел там не себя, а какого-то незнакомого человека, похожего на призрака: с ввалившимися щеками, бледного, с блестящим от пота лицом. Его сердце билось так сильно, что в зеркале было видно, как пульсирует артерия на его шее, а попытавшись убрать руки с руля, он в первую секунду не смог этого сделать.

Прошло довольно много времени, прежде чем его состояние более-менее стабилизировалось и он нашел в себе силы снова завести двигатель. Затем он включил фары и кондиционер и, вдруг почему-то испугавшись, что может задохнуться, опустил все четыре стекла на дверцах, а еще приоткрыл люк в крыше автомобиля. Проехав несколько метров, он снова остановился и прислушался. В подземном гараже, конечно же, не было слышно ничего, кроме шума двигателя его машины, да и то так сильно искаженного, что он больше походил на шум работы какого-то гигантского – ржавого, древнего и жуткого – механизма, словно установленного здесь еще в доисторические времена неким давно вымершим народом. Штефан постарался отогнать подобные мысли. Похоже, что не только рефлексы, но и его фантазия, его воображение уже почти не подчинялись ему. А значит, нужно было выбираться отсюда как можно быстрее.

На этот раз он ехал намного осторожнее: Роберт, наверное, лишился бы дара речи или засыпал бы его упреками, если бы Штефан вернул ему машину с выработанным сцеплением, способную двигаться лишь со скоростью улитки. Перепуганный недавним резким стартом, Штефан никак не мог отделаться от впечатления, что машина и теперь ехала слишком быстро. Перед самым выездом из гаража он так снизил скорость, что двигатель мог заглохнуть во второй раз. А еще Штефан напряженно размышлял над тем, что станет делать, если тот сумасбродный мужчина снова появится перед ним и преградит ему путь.

Однако на этот раз судьба почему-то решила – может, в порядке исключения – обойтись с ним благосклонно. Правда, ему поначалу показалось, что он заблудился, потому что выезд из гаража выглядел совсем не так, как запечатлелось в его памяти: не было видно ни того сумасбродного мужчины, ни его «храма любви на колесах». Более того, кто-то словно подменил и все остальные стоявшие здесь машины, вероятно тот же, кто отодвинул слегка в сторону автоматических контролеров у въезда в гараж.

И только теперь Штефан вспомнил, что в этом гараже въезд и выезд не были совмещены, а находились в противоположных концах здания. Замечательно. Теперь, по крайней мере, он уже не встретит того сумасбродного владельца «мерседеса».

Штефан медленно поехал дальше, остановился перед автоматическим контролером и несколько секунд лихорадочно искал в своем кармане парковочный талон. Он нашел его не сразу, но все-таки достаточно быстро для того, чтобы не успеть впасть в панику и начать теряться в догадках, не выронил ли он его во время недавней стычки. Когда Штефан наконец засунул талон в автомат, поднялся автоматический шлагбаум и он выехал из гаража. Правда, он проехал лишь несколько метров и остановился, выжав сцепление, но не заглушая двигатель.

В салоне БМВ вдруг стало очень холодно. Яркий свет предполуденного солнца сулил тепло, но это впечатление было обманчивым: не то время года. Штефан поспешно выключил охлаждение салона и тут же включил обогрев. Тем не менее он не стал поднимать стекла на дверцах, а сидел и глубоко вдыхал свежий воздух, чувствуя, как покалывающий холод превращает пот на его лбу и щеках в тонкую пленку. Ему нужно было как следует расслабиться, потому что он был просто не в состоянии ехать по забитым машинами улицам, чувствуя на душе камень. Внешне он был спокоен, но это состояние было обманчивым.

А успокоиться надо было обязательно. В конце концов, то, что произошло, было всего лишь незначительным инцидентом. Просто курьезный случай – из тех, на которых основан сюжет многих великих комедий: много шуму из ничего. И то, что его при этом действительно испугало, было отнюдь не агрессивным поведением владельца «мерседеса». Будучи прирожденным трусом, Штефан морально был готов к такому поведению со стороны любого из окружавших его людей и в течение своей жизни выработал определенную тактику, как ему в подобных ситуациях действовать.

Однако сегодня он не только не применил эту тактику – он даже и не вспомнил о ней. Вместо этого он действовал быстро и бескомпромиссно, то есть совсем как те люди, которых он обычно больше всего боялся. Штефан в результате долгих размышлений по этому поводу решил, что во время произошедшего инцидента он испугался отнюдь не сумасбродного владельца «мерседеса», а того, что могло произойти. Точнее говоря, того, что Штефан чуть было не сделал.

И он теперь понимал, что было этому причиной.

Она не имела никакого отношения ни к человеку, с которым он столкнулся в гараже, ни к некой потусторонней действительности. То, что ему почудилось в гараже, теперь, при ярком солнечном свете, с каждым мгновением казалось все нелепее.

Причина заключалась в нем самом, и только в нем. У него, похоже, начала развиваться паранойя, с которой ему нужно было как-то бороться.

И он, пожалуй, знал как.

 

Через два с лишним часа Штефан Мевес вошел в лифт, и, конечно же, произошло то, чего он в глубине души ожидал и побаивался: окружающая обстановка вызвала неприятные воспоминания. Едва он зашел в кабину лифта, как почувствовал себя подавленным. Впрочем, это чувство вызвала вполне определенная причина – в этом лифте ему, наверное, стало бы не по себе, даже если бы у него перед глазами и не стояли события сегодняшнего утра. Лифт двигался вверх, сильно скрипя и с черепашьей скоростью. Иногда пауза между сменой светового индикатора этажа над дверью тянулась так долго, что Штефану начинало казаться, будто лифт застрял, а два или три раза кабина сильно вздрагивала, и Штефан в эти моменты был просто уверен, что лифт уж точно застрял. Кабина была довольно маленькой, а истертые стенки были испещрены рисунками в стиле граффити и неприличными надписями, излагавшими мнение их авторов по поводу этих рисунков. Штефан с облегчением вздохнул, когда на индикаторе над дверью наконец засветилась цифра «12» и двери со скрипом открылись. И в более приличных местах после вызова аварийной службы приходилось дожидаться ее часами – если она вообще приезжала. Здесь же он был готов поспорить на большую сумму денег, что кнопка вызова аварийщиков вообще не работает.

Коридор, в котором он очутился, внушал не больше доверия, чем лифт: он представлял собой почти бесконечный, плохо освещенный проход, с каждой стороны которого виднелось чуть ли не по миллиону дверей. Дневной свет сюда не попадал, а две из трех ламп, и без того находившихся друг от друга невообразимо далеко, не горели. Поначалу Штефану было даже трудно сориентироваться, и он пошел не в том направлении, но затем повернул назад и, с некоторым трудом найдя нужную ему квартиру, надавил на кнопку звонка.

Он ничего не услышал: то ли звонок был очень тихим, то ли – чему Штефан ничуть не удивился бы – он попросту не работал. Этот дом и снаружи выглядел заброшенным, а то, каким он был внутри, не поддавалось никакому описанию. Тем не менее квартирная плата в нем была, наверное, отнюдь не маленькая. Штефан прекрасно знал, что представляют собой подобные дома, потому что они с Бекки не так давно делали репортаж об этих современных гетто. Он с неохотой вспоминал о том репортаже: его вера в социальную справедливость и в то, что жизнь в общем не так уж плоха, тогда очень сильно пошатнулась.

Он позвонил еще раз, а затем наклонился вперед и, напрягая глаза, попытался разглядеть написанную от руки табличку с фамилией, прикрепленную у двери. Это ему не удалось: почерк был неразборчивым, да и сама надпись была такой бледной, что почти ничего не было видно. Штефан поднял руку, отступил на полшага назад и постучал в дверь. Раз. Другой. Третий. Наконец послышались шаги. Дверь открылась, и он увидел изумленное женское лицо в обрамлении темных волос.

Штефан в первый момент удивился не меньше, чем эта женщина. Без униформы медсестры, белого чепчика и стянутых сзади волос Данута выглядела совсем по-другому, и Штефан ее еле узнал. Она сейчас казалась не только лет на десять моложе, но и вообще какой-то… более женственной.

До Штефана вдруг дошло, что до сего момента он никогда не смотрел на Дануту как на женщину: она была для него чем-то вроде существа среднего пола, главным образом из-за ее униформы. Однако теперь он понял, что она не просто женщина, а очень привлекательная женщина.

Охватившие Штефана ощущения поразили его самого, и он сильно смутился, хотя и был уверен, что при таком плохом освещении по его лицу вряд ли что-то можно было прочесть. Он удивился самому себе. За те годы, которые он прожил в браке с Ребеккой, он не бросил ни одного взгляда на других женщин, причем не в силу каких-либо моральных убеждений, старомодных представлений о супружеской верности или религиозных предрассудков, а по той простой причине, что они с Бекки были счастливы вместе и он получал от нее все, что ему было нужно.

– Это вы? – изумленно спросила Данута. – Что…

Она замолчала, сделала полшага назад, не отпуская при этом дверную ручку, и снова уставилась на Штефана со смешанным выражением изумления и недоверия на лице. Возможно, ей вспомнился вчерашний вечер. Штефан поймал себя на том, что смотрит на нее уж слишком пристально, и попытался улыбнуться. Это не потребовало от него особых усилий. Через секунду он уже спрашивал себя, какого черта он сюда пришел. Ему следовало прислушаться к совету Дорна и не пытаться строить из себя детектива-самоучку.

– Добрый день, – смущенно сказал он. – Надеюсь, я не… не помешал?

Данута ответила не сразу. Ее взгляд красноречиво говорил о том, что она относится к его визиту явно без восторга. А еще она не только не отступила в сторону и не сделала каких-либо других движений, которые можно было бы расценить как приглашение войти, но, наоборот, сделала шаг к Штефану и потянула за ручку дверь, немного прикрыв ее. Затем она покачала головой и сказала:

– Нет, не помешали, но… откуда вы узнали мой адрес?

Штефан уже собирался объяснить Дануте, насколько просто ему было узнать ее телефонный номер и адрес, но передумал. В конце концов, он пришел сюда вовсе не для того, чтобы читать ей лекции о базах данных, которыми пользуются во Франкфурте.

– Мне нужно с вами поговорить. Это важно. Можно войти?

«Нет, вам нельзя входить, – ответил ее взгляд. – Ни в коем случае». Но вслух она сказала:

– Не знаю. У меня… мало времени. Моя смена начинается через час, и я…

– Мне это известно, – перебил ее Штефан. – Но я не надолго. К тому же это очень важно. Секунду помолчав, он добавил: – Я тоже потом поеду в больницу. Если хотите, я могу вас подвезти, и вы сэкономите полчаса.

Данута пропустила это предложение мимо ушей.

– Чего вы хотите? – спросила она.

Ее голос прозвучал хоть и не резко, но достаточно недружелюбно.

– Я всего лишь хочу с вами поговорить, – заверил ее Штефан. – О том, о чем мы говорили вчера вечером. Я…

– Тогда нам не о чем разговаривать, – перебила его Данута. – Мне непонятно, что вам от меня нужно.

Не успел Штефан что-то ответить, как раздались приближающиеся шаги, дверь полностью открылась и появился довольно высокий, но очень худой мужчина с черными волосами до плеч и трехдневной щетиной. Он враждебно посмотрел на Штефана поверх плеча Дануты. Одет он был в красные спортивные штаны и майку. Не отрывая взгляда от Штефана, но обращаясь явно к Дануте, он что-то спросил на своем родном языке. Насколько Штефан мог судить, это был не хорватский, а какой-то другой, хотя, по-видимому, славянский язык.

Данута ответила по-немецки.

– Это из больницы. Муж одной из пациенток. – Она отступила на шаг и одновременно сделала приглашающий жест рукой. – Ну хорошо. Заходите. Но лишь на пару минут. Мне еще нужно собраться на работу.

Черноволосый мужчина не очень обрадовался такому решению, тем не менее послушно отступил в сторону, чтобы пропустить Штефана. Проходя в квартиру, Штефан подумал, что, если бы не этот мужчина, он, пожалуй, так и остался бы в коридоре. Данута явно не хотела впускать его в квартиру, однако, по всей видимости, не рискнула устраивать шумные разборки на пороге.

– Хотите кофе? – спросила Данута, закрыв дверь и проходя мимо Штефана. – Это не займет много времени: он уже готов.

Штефан, прежде чем ответить, посмотрел на черноволосого мужчину, как будто ему требовалось его разрешение, и сказал:

– С удовольствием.

Данута провела Штефана в маленькую жилую комнату, обставленную просто, но со вкусом, и указала на кушетку.

– Присаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Пока Штефан устраивался на кушетке, Данута юркнула в соседнюю комнату – наверное, это была кухня – и стала разговаривать там с последовавшим за ней черноволосым мужчиной. Ее голос звучал тихо, но очень взволнованно. Она предложила Штефану кофе не просто из вежливости – ей нужно было время, чтобы поговорить с мужчиной в майке. Судя по их голосам, они о чем-то спорили. Штефан спросил себя, какое он имеет право врываться в жизнь этой мало знакомой ему женщины и устраивать ей допрос.

Но ему позарез нужно было кое-что выяснить. Отказаться от попытки заставить Дануту дать ему ответ на кое-какие вопросы означало бы так и не получить ответ на один-единственный, но действительно важный для него вопрос: преследует ли его кто-то или же он просто потихоньку сходит с ума?

Дожидаясь, когда снова появится Данута со своим приятелем, Штефан внимательно осмотрел жилую комнату медсестры. То, что он при этом увидел, полностью соответствовало его ожиданиям и одновременно настолько им противоречило, насколько это вообще было возможно. Комната была обставлена недорогой, хотя и не очень старой мебелью, подобранной, по-видимому, с большой тщательностью. Впрочем, по внутреннему убранству квартиры было видно, что ее обитатели не собирались здесь оставаться надолго. Штефан подумал, что Данута, наверное, планировала прожить в Германии лишь несколько лет. Быть может, пока не нормализуется положение в ее родной стране или же пока она не заработает достаточно денег, чтобы хорошо устроиться в Германии. А возможно, была еще целая куча всяких соображений, о которых Штефан мог только догадываться.

Однако вскоре Штефан обратил внимание на множество деталей, которые говорили совершенно об обратном. Несколько изысканных предметов обстановки вряд ли подошли бы для простого хорватского крестьянского дома, здесь же находился современный компьютер, который, по-видимому, уже давно не включали. На стене висел рекламный проспект агентства недвижимости.

Штефан попытался не думать об этом. В конце концов, планы Дануты на будущее не имели для него никакого значения. И тут Данута и ее приятель вернулись в комнату: она – со стеклянным кофейником, полным дымящегося кофе, а он – с подносом, на котором лежали необходимые принадлежности.

– Извините, что заставили вас ждать, – сказала Данута. – Сахар? Молоко?

– Все, что бесплатно, – машинально ответил Штефан избитой шуткой, которая изначально была не очень-то остроумной, не говоря уже о том, как она звучала после многотысячного повторения.

Данута слегка улыбнулась, налила Штефану кофе и села с противоположной стороны стола. Ее приятель задал какой-то вопрос, на который она ответила на родном языке парня и тут же, даже не переведя дыхание, обратилась к Штефану:

– Пожалуйста, не обижайтесь на Андреаса. Мой брат понимает ваш язык, но говорит на нем не очень хорошо.

– Ничего страшного, – успокоил ее Штефан. – Это я должен извиниться за внезапное вторжение. Мне вовсе не хотелось доставлять вам неудобства, но… мне нужно, чтобы вы ответили на кое-какие вопросы.

Говоря это, он внимательно смотрел на Дануту, однако, к его удивлению, она никак не отреагировала. Взгляд Андреаса стал еще более недоверчивым, но и он ничего не сказал. Штефан на секунду задумался над тем, какой вопрос следовало бы задать в первую очередь, а затем откинул все свои тактические ухищрения и напрямик спросил:

– Что вы знаете об этой долине?

– О Волчьем Сердце?

Спокойствие, с которым Данута отреагировала на этот вопрос, свидетельствовало о том, что она его ждала. Она покачала головой и ответила:

– Ничего.

– Вчера вечером у меня сложилось совсем другое впечатление.

– Я не знаю ничего, кроме того, что вчера уже рассказала вам, – заявила Данута. – Так, парочка романтических легенд.

Штефану отнюдь не казалось романтическим то, что происходило с ним со вчерашнего утра, не говоря уже об отчаянной схватке не на жизнь, а на смерть, в которую ему пришлось вступить в Волчьем Сердце. Данута, похоже, в кухне успела не только успокоить своего братца, но и подготовиться к предполагаемым вопросам Штефана. Поэтому, вместо того чтобы затевать явно проигрышную для него игру в кошки-мышки, Штефан выдержал секундную паузу и сказал:

– Я вам не верю.

Это было своего рода выстрелом в небо, тем не менее, как ни странно, он оказался результативным. Данута на долю секунды потеряла контроль над выражением своего лица. Она озадаченно заморгала, и в глазах у нее появился тот же испуг, что и вчера вечером. Она тут же снова взяла себя в руки, однако, похоже, при этом осознала, что маска с ее лица все равно слетела, а потому решила не притворяться и, чтобы выиграть время, взяла со стола свою чашку с горячим кофе и отхлебнула из нее.

– Я не требую сообщать мне ничего такого, что навлекло бы на вас какую-либо опасность или доставило бы вам неприятности, – продолжил Штефан. – Но мне необходимо знать, что же это все-таки за долина. Это для меня важно. Мне необходимо знать, то ли я… сумасшедший, то ли…

– То ли? – переспросила Данута, когда Штефан запнулся.

Штефан выждал секунду и затем продолжил:

– У меня такое ощущение, что меня кто-то преследует, и мне необходимо знать, то ли это мне просто кажется, то ли это происходит на самом деле.

– А чем я могу вам помочь? – спросила Данута с удивительной деловитостью.

– То, что происходит, имеет какое-то отношение к Еве?

– К девочке?

Данута пожала плечами и снова отхлебнула кофе. Штефан теперь был абсолютно уверен, что она что-то знает, однако, похоже, она оказалась более искусной актрисой, чем он предполагал. Ее брат тут же задал ей какой-то вопрос, но Данута его просто проигнорировала.

– Вчера вечером вы сказали, что мне не следовало привозить ее сюда, – напомнил Штефан, – и я отчетливо видел, что вы были напуганы, произнося эти слова. Так что не надо водить меня за нос!

– А я этого и не делаю, – ответила Данута. – Вы совершили ошибку. Этот ребенок…

Она стала мысленно искать подходящее слово.

– Воук, – подсказал Штефан. – Вы пытались вспомнить именно это слово?

Краем глаза Штефан увидел, что Андреас вздрогнул и сильно побледнел.

– Это слово на вашем языке означает «волк», – сказала Данута, все еще контролируя себя, хотя было видно, что она немного нервничает.

– Мне известно, что оно означает на нашем языке, – раздраженно произнес Штефан. – Но какой в него вкладывается смысл?

– А какой тут может быть смысл? – Данута сделала вид, что не понимает Штефана. – Я вам уже говорила – всего лишь легенды, глупые суеверия. Больше я вам ничего сказать не могу.

Штефан вздохнул:

– Да поймите же, Данута, я не желаю вам ничего дурного. Но вы знаете не хуже меня, что произошло вчера. Вы ведь не забыли того полицейского? Вчера вечером он меня спрашивал, нет ли взаимосвязи между тем, что происходит здесь, и тем, что произошло в долине. Теперь я задаю вам тот же самый вопрос: имеют ли происходящие события какое-то отношение к Еве?

– А я откуда знаю?

– Вы это знаете, – заявил Штефан. – Если не все, то по крайней мере кое-что. Я понял это по выражению вашего лица и готов дать руку на отсечение, что Дорн тоже это понял. Поймите меня правильно, Данута. Я не собираюсь вам угрожать или давить на вас. Как раз наоборот. Я обещаю вам, что постараюсь не впутывать вас в эту историю. Однако мне необходимо знать, что же все-таки происходит. Скажите мне откровенно: я действительно двинулся рассудком или с Евой все-таки связано что-то экстраординарное?

– Не знаю! – ответила Данута. На этот раз ее голос прозвучал искренне. Она сделала большой глоток кофе, со стуком поставила чашку на стол и нервно провела ладонью по лицу. – Мне очень жаль, что так получилось. С моей стороны было очень глупо рассказывать вам весь этот вздор.

– Вздор?

Андреас что-то сказал, и на этот раз Данута ему ответила. Тогда он раздраженно выпалил еще несколько слов, и Данута что-то сказала ему в том же духе. Где-то с полминуты они ожесточенно о чем-то спорили, но Данута при этом ни разу не посмотрела на своего брата. Затем она кивнула и снова повернулась к Штефану.

– Ну ладно. Думаю, Андреас прав.

– Прав в чем? – спросил Штефан.

Данута рассмеялась – коротко и очень нервно.

– В том, что вы не успокоитесь до тех пор, пока я не расскажу вам все, что знаю о легенде, связанной с Волчьим Сердцем.

– Я, наверное, ему уже сильно надоел, – предположил Штефан.

– Андреас выразился по этому поводу немного иначе. Не очень вежливо.

– Его можно понять, – произнес Штефан.

– Но я должна вас кое о чем предупредить. Вы, скорее всего, посчитаете меня чокнутой.

– Вряд ли, – успокоил ее Штефан. – В крайнем случае, просто не поверю в ту историю, которую вы собираетесь мне рассказать. Итак?

– Она вовсе не такая драматичная, как вы, может быть, думаете.

Данута встала, подошла к шкафу и достала оттуда большую истрепанную книгу. На ее обложке виднелось тесненное золотыми буквами заглавие на хорватском или каком-то другом языке, которого Штефан совсем не знал. Данута положила книгу перед собой на стол, но оставила ее закрытой.

– Страна, откуда я родом, очень… отличается от вашей страны, господин Мевес, – начала она. – Сомневаюсь, чтобы вы отдавали себе в этом отчет, когда поехали туда вместе со своей женой.

– Нас об этом предупреждали, – возразил Штефан. – Причем довольно настойчиво.

– Вы меня не поняли, – сказала Данута. – Я говорю не о войне и не о том, что там происходит в течение нескольких последних лет. Я говорю о людях, которые там живут. И об их образе жизни.

Штефан напряженно слушал. Он не был уверен, что понимает, к чему клонит Данута. Тем не менее у него появилось не очень хорошее предчувствие. Внутренний голос подсказывал Штефану, что Данута сейчас будет рассказывать не об особенностях менталитета ее соотечественников и не о том, какие ужасные поступки они совершали – например, об облаве на мирных туристов или о предоставлении убежища находящимся в международном розыске террористам.

– Моя страна, возможно, не так уж и далеко расположена от вашей, – продолжила Данута после многозначительной паузы, – но вы и представить себе не можете, какая между ними разница. Даже я до конца не осознаю этой разницы. Возможно, я уже слишком долго прожила здесь, у вас. – Она пожала плечами, однако ни в этом жесте, ни в ее словах не чувствовалось ни малейшего сожаления. – Мои соотечественники все еще имеют склонность ко всему жуткому и мистическому. Они знают то, что большинство людей уже давно забыли. Неслучайно так много страшных историй и легенд родилось именно в той местности.

– Кое-кто даже полагает, что мрачное средневековье на Балканах еще не закончилось, – сказал Штефан.

– Истории, о которых я говорю, – гораздо древнее, – произнесла Данута с таким серьезным видом, что это в первое мгновение показалось Штефану не совсем уместным. Однако он тут же осознал, что таким образом Данута как бы отгораживалась от того, что говорила Штефану, когда врала. Она покачала головой и продолжила: – Я сейчас говорю не о… не о Дракуле, трансильванских историях и прочем вздоре – это всего лишь выдумки. А рассказы про Волчье Сердце – нет. Это совсем другое, – заметила Данута. – Быть может, все эти бредни про вампиров и заколдованные замки были придуманы для того, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого. Видите ли, люди часто поднимают шумиху по поводу какой-нибудь истории, чтобы тем самым отвлечь внимание от другой. Вот, смотрите.

Она, не глядя, протянула левую руку вперед, открыла книгу и повернула ее к Штефану. Шрифт на пожелтевших страницах был еле различимым, но не было необходимости читать какие-то слова. То, что показывала Штефану Данута, было очень старой картой территории, которую до сих пор еще по привычке называли Югославией, хотя этого искусственно созданного государства не существовало уже несколько лет. Несмотря на старинный шрифт и неизвестный язык, Штефан сумел прочесть названия некоторых городов.

– Ну и что? – Он не мог понять, чего от него хочет Данута.

– Найдите Волчье Сердце, – попросила она.

Штефан удивленно посмотрел на нее.

– Вы же знаете, что я не смогу этого сделать. Кроме того, этой карте как минимум сто лет.

– Вы не нашли бы его и на современной карте, – заверила Данута. – Так же как и с десяток других мест.

– Что вы имеете в виду? – Штефан, слегка наклонив голову, смотрел то на Дануту, то на ее брата, то на карту. Он попытался засмеяться, но это у него не получилось. – Вы хотите сказать, что этой долины в действительности не существует и что мы с Ребеккой побывали в… каком-то другом измерении? В некой заколдованной стране, куда можно попасть лишь каждый седьмой год, причем только в полночь и в полнолуние?

Данута осталась серьезной.

– Эта долина, безусловно, существует, – невозмутимо произнесла она. – И там были и вы, и ваша супруга, и Ева. Но я имею в виду то, что про эту долину никто никогда не говорит. Никогда. О ней и о других, еще более жутких местах.

– Более жутких? – Штефан изо всех сил попытался поместить слова Дануты в своем мозгу в то место, где им и надлежало находиться, – в ящичек с ярко-красной наклейкой, на которой светилась надпись: «ПРИЗНАКИ СЛАБОУМИЯ». Но у него ничего не получилось: из закоулков окружающей действительности выползло что-то неведомое и придало словам медсестры явно не свойственную им правдивость.

– Вы верите в силы зла? – спросила Данута. – Я имею в виду настоящее, так сказать, «чистое зло», без какого-либо смысла и цели. Верите в существование сил, которые не пытаются осмыслить свои действия или преследовать какую-то цель, а просто-напросто являются тем, чем они есть, – силами зла?

– Это какой-то вздор! – воскликнул Штефан, но вовсе не так убежденно, как ему хотелось бы.

Он что, и в самом деле верил в силы зла? Например, в то, что некое существо живет по ту сторону вращающейся двери? Конечно же, нет. Нервно улыбнувшись, он сказал:

– А теперь вы, скорее всего, расскажете мне, что в этой долине живут оборотни.

– Вы сами об этом попросили, – напомнила ему Данута.

Штефан, пристально посмотрев сначала на нее, а затем на ее брата, увидел в их глазах нечто такое, что заставило его содрогнуться.

– Вы… вы, наверное, шутите, – сказал он. – Вы не можете верить в подобное.

– Не имеет никакого значения, верю ли я, – возразила Данута, – или вы, или ваша супруга, или тот полицейский. Важно лишь то, что в это верят тамошние жители. Теперь вам понятно? Вопрос не в том, что правда, а что – нет. Те, кто живут там, просто верят в подобные вещи. Это вселяет в них страх, однако они придумали способ, как с этим ужиться. Придумали очень-очень давно.

– Понимаю, – тихо произнес Штефан.

– Сомневаюсь, чтобы вы понимали, – сказала Данута. – Тамошние жители совершают поступки, которые ни вы, ни я не сможем понять, и они совершают их из соображений, которые опять же ни вы, ни я не сможем понять. Но как бы там ни было, они поступают так, а не иначе и у нас нет никакого права вмешиваться в их дела.

– Но ведь они убивают детей! – возмутился Штефан. – Неужели вы хотите сказать, что мы должны смириться с тем, что они живьем скармливают своих детей диким зверям?

– А почему бы и нет?

– Почему бы нет? – у Штефана даже дыхание перехватило от волнения. – Да есть целая тысяча причин пресечь это варварство. Например, можно вспомнить, что речь идет, в общем-то, о человеческой жизни.

– Которая является священной и неприкосновенной? Самым дорогим из всего, что существует в этом мире? – Данута тихонько рассмеялась. – Кто вам сказал, что это действительно так?

– Кто…

Штефан был настолько потрясен, что едва мог говорить. Его охватило смешанное чувство возмущения, ярости и гнева, почти лишившее его дара речи.

– Это… это ужасно, – наконец еле слышно произнес он.

– Я знаю, – согласилась Данута. Она вдруг улыбнулась, правда какой-то очень грустной улыбкой. – Я ведь тоже так думаю. А вот в тех местах люди имеют свои взгляды на жизнь. И хотя я не могу их принять, я, несмотря на это, не могу и осуждать их.

– Понимаю, – сказал Штефан.

На этот раз Данута не стала с ним спорить. Возможно, она почувствовала, что он говорил искренне. Вряд ли имело смысл кого-то или что-то осуждать. Пусть эта мысль и казалась ему циничной, было абсолютно неважно, какой из этих двух миров, столь разных, что они казались антиподами, был устроен правильно, а какой – нет, и неизвестно, можно ли было вообще говорить о какой-то правильности. Данута была права: живущие там люди имели свои взгляды на жизнь и ему, Штефану, оставалось лишь примириться с ними, нравилось ему это или нет.

– Если кто-то из тамошних жителей и впрямь приехал сюда по вашу душу, господин Мевес, то вам угрожает серьезная опасность. Вам нужно быть готовым к чему угодно.

Штефан был разочарован: он получил совсем не те ответы, на которые рассчитывал. Тем не менее он почувствовал некоторое облегчение. Возможно, то, что его мучило последнее время, было не страхом, а менее ощутимым, но не менее могущественным чувством – неопределенностью.

– Я… я благодарю вас, – нерешительно сказал Штефан. – Вы, пожалуй, помогли мне даже больше, чем можете себе представить, Данута. – Он встал и изобразил на лице улыбку. – Мое предложение все еще в силе. Подвезти вас в больницу?

Он, конечно же, не рассчитывал на то, что она согласится, и оказался прав. Данута поднялась со стула и отрицательно покачала головой:

– В этом нет необходимости. Меня может подвезти Андреас. Думаю, мы с вами сегодня вечером еще увидимся.

– Возможно, – сказал Штефан.

Могло в принципе случиться и так, что Бекки сегодня – в порядке исключения – откажется от своей ежевечерней вылазки в детское отделение. Впрочем, это было маловероятно.

Он развернулся и пошел к выходу, однако у самой двери остановился и, повинуясь внезапному порыву, произнес:

– Наверное, будет лучше, если вы возьмете отпуск на несколько дней. Я имею в виду на тот случай, если… если я и в самом деле не схожу с ума и за мной действительно охотится какой-то психопат. Вы ведь в таком случае тоже подвергаетесь опасности.

– Я? – Данута засмеялась. – А я-то ему зачем нужна?

 

Часть 3

 

Хотя уже наступило время посещения Ребекки, Штефан поехал не в больницу, а домой. Он чувствовал себя необычайно взбудораженным – почему-то даже сильнее, чем после инцидента в подземном гараже. Поэтому он решил, что лучше вначале навести порядок в своих мыслях и чувствах, а потом уже ехать разговаривать с Ребеккой.

Кроме того, ему нужно было решить множество небольших практических вопросов.

Его почтовый ящик был забит до отказа. Он не забирал оттуда почту уже дней пять и, открыв его крышку, удивился, какое огромное количество писем и прочих почтовых сообщений там находилось. Часть из них он рассортировал, поднимаясь по лестнице. Это были рекламные листки; уже не первое сообщение о том, что он почти выиграл жилой дом с гаражом и лимузином – при условии, что заполнит прилагаемый выигрышный купон, который при более внимательном рассмотрении выглядел скорее как бланк заказа; счета; два или три настоятельных напоминания о том, что нужно за что-то заплатить (он в тайне от себя надеялся, что эти вопросы уже уладил Роберт); куча писем с неизвестными ему отправителями. Штефан подумал, что прочтет эти письма позже, возможно вечером.

Сегодня он даже смотреть не мог на лифты, а потому стал подниматься пешком по лестнице и, дойдя до своего этажа, изрядно запыхался. Вставляя дрожащими руками ключ в замочную скважину, он услышал, что позади него открылась чья-то дверь, и оглянулся. Это была одна из соседок. Они уже лет пять жили на одном этаже, однако Штефан до сих пор не знал ее имени, да и не очень-то хотел его знать. По выражению ее лица – «Уже давно пора быть дома!» – было понятно, что она довольно долго высматривала из окна, ожидая его появления.

– Вам передали сверток, господин Мевес, – сказала она, поздоровавшись.

При этом она подняла руку и протянула ему маленький, размером с сигаретную пачку, сверточек в коричневой упаковочной бумаге, на котором была этикетка темно-золотого цвета. Штефан подошел к соседке и, беря сверток, спросил:

– Вы что-то за это заплатили?

– Нет. Я только расписалась.

Она удерживала сверток в руке дольше, чем было необходимо, так что Штефану пришлось почти силой забрать его из руки. Во взгляде женщины читался упрек.

– Скажите, господин Мевес, вчера днем к вам приходили из полиции, да? – спросила она.

«А тебе какое до этого дело?» – сердито подумал Штефан. Однако он подавил в себе желание сказать какую-нибудь колкость и, стараясь выглядеть как можно более печальным, ответил:

– Да. Произошла ужасная история.

– Вот как?

– Все в рамках профессионального риска, – пояснил Штефан, пожимая плечами. – Поневоле начинаешь задумываться над тем, не следует ли сменить профессию. А то иногда приходится иметь дело с людьми, с которыми лучше не иметь никаких дел.

Больше он не стал ничего говорить. Такого объяснения было вполне достаточно для того, чтобы эту женщину еще долго мучило любопытство, – это было маленькой местью Штефана. Он часто так поступал с такими людьми, как его соседка.

– Вы говорите случайно не о тех людях, которые сюда недавно приходили?

Похоже, месть Штефану не удалась.

– Недавно?

– Девушка и молодой мужчина. У них был такой странный вид!

Его маленькая месть не только не сработала, но и бумерангом ударила по нему самому. До того как соседка успела сказать что-то еще или он успел задать ей какой-нибудь подобающий случаю вопрос, его воображение вдруг словно взорвалось каскадом воспоминаний и то, что он когда-то слышал об относительности времени, ему довелось в этот момент ощутить более чем наяву. Буквально за малую долю секунды перед его внутренним взором промелькнула целая череда умопомрачительных видений, в которых фигурировал и светловолосый парень в куртке из кожзаменителя, и владелец «мерседеса», повстречавшийся Штефану в подземном гараже.

– Странный вид? – спросил Штефан.

– Они выглядели как люди из низов общества. Очень неопрятные. Я подумала, что они – иностранцы.

– Только потому, что они неопрятные? – Нервозность Штефана не позволила ему удержаться от подобных слов, однако он ничуть не пожалел об этом.

– Потому что они говорили с акцентом, – холодно ответила соседка. – По крайней мере девушка. А парень вообще молчал. Мне было трудно понять, что эта девушка говорила. Они, кажется, хотели позже прийти сюда еще раз.

– Спасибо.

Штефан с удовольствием прочел в ее глазах вопрос, на который он, впрочем, вряд ли смог бы ответить: а не являются ли эти иностранцы причиной вчерашнего появления полиции в этом благопристойном доме? Штефан, возможно, еще с удовольствием поиздевался бы над соседкой, если бы в этот момент его воображение опять не начало чудить, однако теперь перед его внутренним взором мелькало лицо не блондина в дешевой куртке, а красивой черноволосой девушки странного вида. Сильно встревожившись, Штефан молча повернулся и, войдя в свою квартиру, без всякого смысла громко хлопнул за собой дверью. Он догадывался, кем были эти «странные» незнакомцы. Точнее говоря, он не знал конкретно, кто они такие, но осознавал, что это именно те люди, которых он сегодня уже видел. Еще бы: он ведь чуть не столкнулся на лестнице с черноволосой красавицей, у которой действительно был странный – и даже немного жуткий – вид. Штефан пожалел, что не попытался заговорить с ней утром. Независимо от того, что именно было нужно от Штефана этим двоим, возникшая теперь неопределенность доставит ему ничуть не меньше головной боли.

Он небрежно бросил сверток на комод, снял по дороге в жилую комнату куртку и, подойдя к письменному столу, без особого удивления обнаружил, что на его автоответчике опять накопилось с десяток записей. Впрочем, большинство из них были из категории «мусора», которым Штефан сейчас не был намерен заниматься. Однако было и три звонка, на которые ему следовало ответить, – Дорну, Роберту и Ребекке.

Первым делом Штефан позвонил в больницу, но Ребекки – а как же иначе? – в ее палате не оказалось. Для человека, едва способного двигаться, она отличалась удивительной непоседливостью. С Дорном ему тоже не повезло, и Штефан оставил ему сообщение, предупредив, что в ближайший час будет находиться дома, а завтра утром позвонит еще раз.

В последнюю очередь Штефан позвонил Роберту в отель в Цюрихе. Соединение произошло так быстро, как будто Роберт сидел у телефона и ждал его звонка.

Похоже, так оно и было. Хотя Роберт уже довольно подробно знал о событиях вчерашнего дня, он заставил Штефана рассказать ему о том, что произошло, не упуская малейших деталей. Закончив свой рассказ, Штефан даже по телефону смог почувствовать, как обеспокоен Роберт, и представил, какое у него сейчас было, наверное, встревоженное лицо.

– Не нравится мне все это, – сказал Роберт. – Ох как не нравится! Я возвращаюсь во Франкфурт.

– С чего это вдруг? – спросил Штефан. – Только потому, что кто-то напал на эту женщину из Управления по делам молодежи?

– Потому что тебе и твоей жене, по-видимому, угрожает опасность, – резко ответил Роберт.

Ему хватило тактичности сказать «тебе и твоей жене», а не «тебе и моей сестре». Впрочем, формулировка не имела большого значения: Штефану и так было понятно, что на самом деле хотел сказать Роберт.

– Ты только не сгущай краски. – Штефан старался говорить спокойно. – В таком городе, как Франкфурт, на людей нападают прямо посреди улицы едва ли не каждый день.

– Ты и вправду такой придурковатый или только прикидываешься? – сердито спросил Роберт. – Неужели тебе непонятно, что тот полицейский, скорее всего, прав? И вполне возможно, что светловолосый парень либо почему-то решил на вас оторваться, либо его прислали забрать девочку.

– И чтобы это сделать, он напал на женщину из Управления по делам молодежи и постарался произвести как можно больше шуму? – Штефан рассмеялся. – Глупости!

– Может, и глупости. – Роберт выразил свое негодование тем, что громко фыркнул. – Но я лучше предприму что-нибудь еще до того, как Ребекка окажется в могиле. Я возвращаюсь завтра утром первым же самолетом. А ты поезжай в больницу и присмотри там за женой и дочерью.

«Это не моя дочь, черт тебя побери! – подумал Штефан. – И с какой стати ты опять мной командуешь?»

– А как же твои дела?

– Я могу их отложить, – ответил Роберт. – Это всего лишь бизнес. Если сделка сорвется, я заключу другую. Поезжай сейчас к Ребекке. Я постараюсь прислать вам кого-нибудь на подмогу. Да, кстати, поставь завтра утром БМВ у своего дома. Я кого-нибудь за ним пришлю.

– Да, конечно, – холодно сказал Штефан. – Что-нибудь еще?

Он почувствовал, как в нем нарастает леденящий душу, вот-вот готовый вырваться наружу гнев. Хотя Штефан уже давно знал Роберта, он никак не мог привыкнуть к его манере себя вести. Кем шурин, собственно говоря, себя считает по отношению к Штефану? Опекуном?

– Нет, больше ничего, – ответил Роберт. Затем его голос стал звучать более миролюбиво. – Извини, я не хотел тебя обидеть. Однако ты, похоже…

– Не в состоянии позаботиться о своей жене? – перебил его Штефан.

–…ты, похоже, не отдаешь себе отчета в том, с какими людьми нам, по-видимому, придется столкнуться, – невозмутимо продолжил Роберт. – Может, ты и прав и все произошедшее – лишь вереница неприятных совпадений. Однако, если есть хоть малейшая вероятность, что это не так, тебе, безусловно, следует быть начеку. А что об этом узнал тот полицейский?

Смена темы разговора охладила воинственное настроение Штефана – так, наверное, и было задумано Робертом. Теперь у Штефана не было повода сердиться и его гнев исчез так же быстро, как и возник.

– Ничего, – машинально ответил Штефан. – По крайней мере от меня. Впрочем, я не знаю, что ему рассказала Ребекка.

– Наверняка не больше, чем ты, – заявил Роберт. – Ну ладно! Обсудим все, когда я вернусь. Будь осторожнее.

Он положил трубку. Штефан несколько секунд смотрел на телефон, ожидая, что в его душе вновь вспыхнет гнев. Но он так этого и не дождался, хотя повод для гнева, конечно же, был: для него ведь было очевидно, что Роберт в который раз обошелся с ним весьма бесцеремонно. Роберт наверняка почувствовал, что Штефан разозлился, и решил эту проблему простым и не очень оригинальным способом: резко сменил тему разговора, а затем быстро попрощался и положил трубку.

Тем не менее Штефан так и не сумел по-настоящему разозлиться. Возможно, в глубине души он понимал, что Роберт прав – пожалуй, прав еще больше, чем мог предположить, – ведь Штефан не рассказал ему ни о том, что произошло сегодня утром, ни о двух визитерах со «странной» внешностью. Так или иначе, если была хоть малейшая вероятность того, что светловолосый парень – не просто какой-нибудь накачанный наркотиками панк, наугад подыскивающий себе жертву, а человек, присланный из неведомой, жуткой части мира по следам Штефана и Бекки, то они и впрямь должны быть начеку.

Штефана вдруг снова охватило беспокойство. Держа трубку в одной руке, другой он поспешно несколько раз нажал на клавишу телефонного аппарата и, дождавшись длинных гудков, набрал номер больницы, который уже знал на память. Ребекки по-прежнему не было в ее палате: она, видимо, все еще находилась в детском отделении. Позвонив туда, Штефан убедился, что так оно и есть.

– Алло! – послышался голос Ребекки, слегка удивленный, но не особенно радостный. – Ты где? Я ждала тебя еще час назад.

– У меня были дела, – пояснил свое отсутствие Штефан. – Но я…

– Я знаю, – перебила его Ребекка. – Ты шастал по квартирам малознакомых женщин.

– Что-о? – удивился Штефан, но тут же понял, что Ребекка имеет в виду. – Ты, наверное, разговаривала с медсестрой Данутой?

Бекки засмеялась.

– Да. Надеюсь, ты не веришь в этот вздор?

– Не знаю, – признался Штефан.

– Не знаешь? Неужели можно верить в оборотней, слуг дьявола, темные силы и всякое такое?

– Нет, в это я не верю, – поспешно сказал Штефан и подумал: «Возможно, и существует нечто, обитающее во тьме и ждущее, когда ему откроют дверь. Но это нечто – вовсе не вампир и не заклинатель дьявола или еще какой-нибудь нереальный персонаж. Безусловно, нет!» – Однако твой брат, возможно, прав.

– Мой брат?

Она еще не знала о его последнем разговоре с Робертом, и поэтому Штефану нужно было объяснить поподробнее, и он обрадовался, что сделает это по телефону.

– Мы подняли много шуму. Может, даже слишком много.

Ребекка молчала. Штефан почувствовал, что она о чем-то напряженно думает. Она была неглупой и сообразительной женщиной. Наконец она сказала:

– Да. Возможно.

– Я еду к тебе, – сказал Штефан. – Пожалуйста, оставайся там, где сейчас находишься. Может, доктор Крон будет меньше сердиться, если тебя обратно привезу я, а не одна из медсестер. И не вступай ни в какие разговоры с теми, кого ты не знаешь.

– Договорились. – Голос Ребекки вдруг стал напряженным и встревоженным. – А ты поторопись!

В телефоне раздались короткие гудки. Штефан, положив трубку, направился к входной двери, чтобы, как и обещал, тут же поехать в больницу. Он вдруг встревожился еще сильнее – намного сильнее, чем до телефонного разговора с Ребеккой. Казалось, что его же слова и разбудили в нем страх, который, хотя уже давно зародился в его душе, но до этого момента как бы дремал. Теперь же этот страх окончательно проснулся и изо всех сил пытался заявить о себе.

Штефан посмотрел на свое отражение в зеркале, стоявшем на комоде, покачал головой и состроил отражению забавную рожицу. Ему очень нужно было внутренне расслабиться. Напряженно размышлять о чем бы то ни было вредно для психики, тем более учитывая состояние, в каком находились теперь они с Ребеккой.

Его взгляд упал на лежавший на комоде сверток. Он взял его и взглянул на наклейку с адресом. Оказалось, что сверток предназначался не ему, а Ребекке. Отправителем являлась какая-то неизвестная Штефану лондонская фирма, занимающаяся торговлей по почте. Пожав плечами, он снова положил сверток на комод, открыл входную дверь и… увидел перед собой самое красивое женское лицо из всех, какие ему когда-либо доводилось видеть.

Это была девушка, которую он встретил сегодня утром на лестнице. Штефан сразу ее узнал, хотя было непросто соотнести представшую перед ним темноволосую экзотическую богиню и чудаковатую «хиппи», которая так неприятно поразила его утром. Однако не могло быть ни малейших сомнений: перед ним стояла именно та девушка – не просто похожая, а именно та, хотя перемены с ней произошли просто разительные. Девушка, встретившаяся ему на лестнице сегодня утром, показалась тогда Штефану очень неухоженной, но личико у нее было симпатичным, и оно явно не соответствовало ее общему виду. На нее можно было взглянуть раз или два – не больше.

Теперь же перед ним стояла настоящая богиня. Ее лицо было узким, но отнюдь не худосочным, как у большинства современных фотомоделей, которые, кстати, абсолютно не нравились Штефану. Кожа на ее лице имела равномерный темноватый оттенок, идеально гармонирующий с ее иссиня-черными волосами. Глаза девушки были большими, темными и какого-то непонятного цвета – пожалуй темно-зеленые, с поблескивающими коричневыми, синими и черными крапинками. Ее глаза походили на разноцветные звезды в последние мгновения их свечения. Ее губы были чувственными, полными и такой формы, что складывалось впечатление, будто они все время слегка растянуты в улыбке. Хотя она по-прежнему была непричесанной и одетой так же, как и утром, Штефан был абсолютно уверен, что под ее неказистой одеждой скрывается идеально красивое тело – под стать лицу.

Однако сейчас происходило примерно то, что и в подземном гараже: мировосприятие Штефана опять было совокупностью многочисленных отдельных малюсеньких ощущений. Все его органы чувств неожиданно стали воспринимать окружающее пространство совсем по-другому, словно оптика дешевого фотоаппарата, вдруг попавшая под необычайно мощную вспышку, и причиной этой вспышки было лишь одно присутствие стоявшей перед Штефаном девушки. На этот раз не потребовалось никаких монстров из потустороннего мира и никаких взрывов в его воображении. Окружающий мир остался таким, каким и был, и только эта девушка одним своим присутствием в сотни раз обострила ощущения Штефана.

– Господин Мевес?

Звучание ее голоса вывело Штефана из охватившего его оцепенения. Это был удивительный голос – бархатный, с легкой хрипотцой и такой же божественный, как и ее облик. Тем не менее он вернул Штефана на грешную землю. Штефан кивнул, отступил на полшага назад и тут же сделал большой шаг вперед: он вспомнил, что соседка рассказывала ему о двоих визитерах.

– Да, это я, – сказал Штефан, одновременно окинув быстрым взглядом коридор в обе стороны от своей квартиры. – Чем могу вам помочь?

– Я – Соня, – представилась девушка.

У нее был примерно такой же акцент, как и у медсестры Дануты, хотя и более заметный. Впрочем, это отнюдь не делало его неприятным. Скорее, наоборот, в ее акценте чувствовалась некая эротичность.

Штефан снова отступил на шаг, чтобы еще раз посмотреть на ее глаза, в этот раз стараясь быть объективным. Теперь, когда он мог здраво мыслить и чары ее глаз были развеяны, он не только показался сам себе излишне впечатлительным, но и почувствовал какое-то разочарование и даже страх. Перед ним стояла вполне обычная девушка, а не богиня с лучезарным ликом, одно присутствие которой чуть не парализовало его. Безусловно, эта девушка была необычайно привлекательной, но не более того. Штефан теперь и сам не мог понять, почему она только что произвела на него такое сильное впечатление.

Несколько секунд Соня неподвижно стояла с таким видом, что было ясно: она ожидала от него какой-то определенной реакции на ее слова.

– Значит, Соня, – наконец сказал Штефан. – Это имя должно для меня что-то значить?

– Возможно, нет, – признала она. – Я – сестра Лидии.

– Вот как. – Штефан слегка наклонил голову. – Боюсь, что я по-прежнему ничегошеньки не понимаю. Я не знаю никакой… Лидии.

– Возможно, вы дали ей другое имя, – произнесла Соня. – Да и откуда вам знать ее настоящее имя?

Штефан пристально посмотрел на нее, чувствуя, что его правая щека начала слегка подергиваться. Впрочем, это было единственное движение, на которое он был сейчас способен. Он, конечно, уже догадался, о ком говорила Соня, однако в его голове словно появился какой-то барьер, всячески пытавшийся оградить его от подобных мыслей.

– О чем… о чем вы вообще говорите? – еле выдавил он из себя.

На эти несколько слов ушли едва не все его душевные силы.

– Вы прекрасно это знаете, – сказала Соня и улыбнулась. – Я и мои братья приехали сюда, чтобы забрать Лидию.

Она подняла руку, театральным жестом указала пальцем на дверь и спросила:

– Она здесь?

Не обращая ни малейшего внимания на растерянный взгляд Штефана и его не менее растерянное выражение лица, она прошла мимо него в квартиру, пересекла прихожую и остановилась у входа в жилую комнату.

– Нет, – сказала она. – Здесь ее нет. Где она?

Штефан наконец поборол свое оцепенение, прикрыл входную дверь и, стремительно шагая, направился за Соней. В голове у него лихорадочно роились мысли.

– Что это значит? – затараторил он. – Кто… кто вы такая? И о чем вы вообще говорите? Я не знаю никакой Лидии, да и вас я тоже не знаю. Кроме того, я что-то не припомню, чтобы я приглашал вас войти.

Соня даже не взглянула на него, а начала быстро поворачивать голову то вправо, то влево, осматривая жилую комнату. Когда он видел ее голову в профиль, то замечал, как раздуваются ее ноздри. Со стороны казалось, что она… принюхивалась, чтобы взять след?!

– Послушайте, я с вами разговариваю! – воскликнул Штефан.

Он стоял позади нее так близко, что вполне мог схватить ее за плечи и силой повернуть к себе, однако он не посмел к ней и прикоснуться. В том взвинченном состоянии, в котором он сейчас находился, он не мог бы за себя ручаться, если ему вдруг пришлось бы коснуться ее.

– Я вас поняла.

Она медленно – явно провоцируя Штефана – повернулась к нему и долго и пристально рассматривала его с головы до ног.

– Что все это значит? – спросил Штефан.

Мысли по-прежнему лихорадочно роились в его голове, и, хотя его голос был довольно громким, в нем не чувствовалось должной уверенности и твердости. Скорее, наоборот, в его голосе ощущалась истерическая агрессивность – это с самого начала делало позицию Штефана проигрышной.

Соня, даже не удосужившись взглянуть ему в лицо, продолжила осмотр квартиры – совершенно невозмутимо и в своей трудно описываемой словами манере. От того, как она вела себя, Штефану не только было не по себе – его постепенно начала охватывать самая настоящая паника.

– Ее здесь нет. И твоей жены тоже. Где они?

– Да, они не здесь, – машинально ответил Штефан и тут же мысленно чертыхнул