+ К ВЕЧНОЙ ИСТИНЕ + - А. С. Шмаков, Международное тайное правительство-2:
Выделенная опечатка:
Сообщить Отмена
Закрыть
Наверх


Поиск в православном интернете: 
 
Конструктор сайтов православных приходов
Православная библиотека
Каталог православных сайтов
Православный Месяцеслов Online
Яндекс цитирования
Яндекс.Метрика
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Отличный каталог сайтов для вас.
Библиотека "Благовещение"
Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ
Рейтинг Помоги делом: просмотр за сегодня, посетителей за сегодня, всего число переходов с рейтинга на сайт
Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru
Православие.Ru
Помоги делом!
Сервер Россия Православная

ДетскиеДомики
Конструктор сайтов православных приходов
Яндекс.Погода

А. С. Шмаков, Международное тайное правительство-2:

 

Б. Жид биржевой

Кто способен удвоить свой капитал в течение года, тот

заслуживает быть повешенным двенадцатью месяцами раньше.

Итальянская пословица.

1. Переходя от всего указанного к той разновидности Агасфера, которая ныне известна как еврей биржевой[1], мы должны без колебаний признать, что она представляет собой самое яркое выражение, так сказать, квинтэссенцию иудаизма. Очевидная сама по себе, мысль эта подтверждается такими авторитетами, как Лессинг и д'Израэли. Взяв чуть ли не всеведущего и безупречного человека, дав ему, однако, в руки лишь “главную книгу” (Grossbuch) и ключ от банкирской кассы, а затем украсив изрядным лапсердаком, оба помянутые автора говорят: “Вот истинный еврей!... — Натан Мудрый Лессинга и пресловутый хранитель Азиатской тайны” (Asian mistery), банкир Сидония, — герой романов Биконсфильда, изготовлены по указанному рецепту. А что взгляд этого рода совпадает с иудейским, тому доказательством служит как чистокровность еврейства в Вениамине д'Израэли, так равно, если не еврейское же происхождение, как утверждает Дюринг, то не малая задолженность Лессинга у детей Израиля...

Талмуд же, в свою очередь, повествует, каким образом, не занимаясь ни торговлей, ни комиссионерством, успел, однако, нажить крупное состояние величайший из пророков Израиля. Разрезывая бриллиантовые доски, на которых Иегова пальцем начертал десять заповедей, Моисей ловко прятал осколки, а затем выручил огромные деньги от их распродажи...

Не бесполезно сверх того напомнить, что для еврейства проценты являются лишь естественным благоуханием капитала.

Правда, уже Бисмарк полагал, что из невозможности для еврея стать чиновником ещё не следует, что он должен быть ростовщиком, но сыны Иуды столь же вправе думать, что, в обеспечении кагального господства ничто не мешает им требовать обоих этих званий совместно, когда это угодно старейшинам “многострадальной” синагоги.

С другой стороны, ещё в древности справедливо указывали на полное отсутствие у иудеев того, что составляло нравственное величие и неодолимую силу духа в Риме. Источником и основанием его владычества над миром представлялась verecundia созидателей римского государства. Под данным термином разумелось всё, что есть беззаветного, мужественного, самоотверженного в сердце человека. Но именно этих качеств и нет у сынов Иуды. Как нами было отмечено выше, рыцарское благородство и сердечная простота — такие понятия, которые для евреев непостижимы и не встречаются в их среде. Раса, кровь, текущая в их жилах противятся всему, что мы, арийцы, называем долгом чести и великодушия. Как насыщаемый морской солью береговой песок, с каждым приливом, поглощает всё новые и новые дозы соли, так и отравляемая талмудом еврейская душа с каждым поколением пересыщается идеями талмуда всё с большей силой. Столь сродный арийскому духу идеализм, безусловно, чужд еврею и он ненавидит его у других. Он насмехается над всяческими идеалами, или, по меньшей мере, норовит выставить их в шутовском виде. Цинизм издевательства над самой возвышенной деятельностью гоев — лучшее для него торжество. Вообще же говоря, “Quint-Essenz der Shelmereiy евреев такова, что решительно не знаешь, каким её образцам следовало бы отдать предпочтение?...

Возьмём, тем не менее, к примеру, хотя бы кое-что из фактов, раскрываемых на наших глазах.

Приняв католицизм, прусский еврей и агент Бисмарка, Бауэр, успел не только стать духовником императрицы Евгении, но и главным священником французской армии; устроив игрой на самомнении Евгении такой дивертисмент, как франко-прусская война 1870-1871 гг., оказался в Брюсселе антрепренёром оперетки, и, наконец, женившись в Австрии на богатой еврейке, всенародно заявил через лейб-орган кагала “Neue Freie Presse”, что отрекается от христианства навсегда. Корреспондент “Times” Бловиц на вопрос королевы румынской о его национальности отвечал, что, “родившись в Богемии от израильских родителей, он пишет из Парижа на английском языке pour le roi de Prusse.” Мещанин из крещёных евреев Михаил Семёнов проник в С.-Петербургскую духовную академию и даже в сан архимандрита, затем, уже с этим званием, перешёл в коноводы иудейской революции. Будучи расстрижен, он обратился в старообрядчество, где с бесподобным пронырством стал епископом но, вместо Канады оказался в Саратове, а здесь, подписываясь титулом епископа, профанирует и этот новый сан как автор разухабистых статей в “освободительной прессе” местного еврейства. Об известном в Петербурге старообрядческом священнике Волощуке, вторично перешедшем из католичества в православие, а ныне выступающим снова от имени старообрядцев в Ватикане, в Москве рассказывают, по сведениям “Нового Времени”, следующие забавные подробности. По происхождению Волощук — еврей. Служа в полиции, он в Волынской губернии обратил на себя внимание архиепископа Антония, который посвятил его в диаконы. Не дождавшись места священника, он обратился в раскол и успел попасть на фабрику А.И. Морозова в Богородске Московской губернии, а там на средства Морозова же занялся изданием старообрядческих духовных учебников. Операция этого рода стоила, однако, Морозову слишком много денег и скоро вызвала к Волощуку такое недоверие, что ему пришлось удалиться. Тем не менее, он вслед за этим вынырнул в Громовской общине, где, т.е. уже в самом Петербурге, опять натворил немало дел. Тогда Волощук перебрался в католицизм и настолько подластился к епископу Цепляку, что получил он него антиминс и облачение. Затем, обманув, разумеется, и католиков, Волощук ещё раз вернулся в лоно православия и при торжественной обстановке даже произнёс покаянную речь. Не получив, к своему негодованию, вновь и диаконского сана, он решил бросить духовный мир и стал заниматься коммерцией, а когда и тут не повезло, паки объявился католиком. В заключение, он, на радость кагалу, рассудил соединить принадлежность к клиру и гешефтмахерство, а потому ещё раз перебежал к раскольникам... Казалось бы, Волощук побил все иудейские рекорды. Но “угнетённый” кагал смеётся над столь наивными предположениями.

Означенный выше и под именем Бернарда Мэмона столь прославившийся сын раввина из Месопотамии [2] Айзик Маймун занимался в Берлине порнографией и помаленьку приторговывал и революцией. Вместе с другим евреем, Срулем Герстманом, он издавал мемуары своих единоплеменников — “русских эмигрантов”, равно как печатал для сознательных пролетариев в России руководства по изготовлению бомб. Соблазнившись, видно, триумфом очаковского раввина, который при благословенном участии одного из парижских Ротшильдов сбыл Луврскому музею за 400.000 франков фальшивую тиару скифского царя Сайтеферна, Маймун для “чистоты отделки” подлогов также принялся за “археологические раскопки” в Малой Азии. Нажив этими, уже оптовыми плутнями, через “троянцев” деньги, Маймун избрал для разнообразия своим поприщем кражи секретных дипломатических документов и политическое шпионство de la haute volee. Напал же он на эту мысль, поставляя француженок Абдул-Гамиду, который хотя не любил евреев и от них же удостоился ссылки в Салоники, однако “живым” их товаром весьма не гнушался. Но вот “случился” пожар в Константинополе, да ещё, как на грех, в министерстве иностранных Дел. Пропали важные, незаменимые акты, и он оказался в Лондоне, у английского правительства, которому их, по случаю же, продал Маймун. Этот удачный гешефт внушил ему мысль “помогать своему счастью” и дальше. Не даром говорят, что аппетит приходит во время еды. Сообразно с этим, Айзик Маймун среди увеселительной поездки своей по чужим карманам превратился, что нам уже известно, в Бернарда Мэмона, но в апофеозе странствований из земли Халдейской к богатствам нового Ханаана, Франции, учинился виновным в “посрамлении Имени”, так как попреки трогательным симпатиям единоплеменников, был пойман на покупке чиновника министерства иностранных дел в Париже, где, очевидно, по заказу нового “Карфагена” избрал специальное оптовое, в свою очередь, расхищение важных государственных тайн, преимущественно касающихся постройки Багдадской железной дороги и Потсдамского свидания... Впрочем, и оказавшись в остроге, названный талмид-хахам никак не должен сокрушаться, если заслуги его перед Израилем достаточны. Ведь объявлен же невинным страдальцем Дрейфус, а изобличённый в мошенничестве почти на миллион франков другой Барцелонский мученик Ицка Ферреро не даёт покоя Испании и после своей казни. Напрасно отверг тамошний парламент домогательство шаббесгоев о пересмотре дела Феррера. Революционная агитация продолжается сугубо, по соседству, иудео-масоны уже открыто грабят Португалию. Да и в самой Франции разве палата депутатов не пыталась равным образом безуспешно затушить дрейфусаровский пожар прежде, чем он успел разгореться на весь мир?!... Значит, Берке Маймуну горевать нечего. Разве не соплеменник он великому революционеру Маймониду?... А между тем, “свет Запада” и “слава Востока”, “второй Моисей”, “Орёл” среди первоучителей еврейства знаменитый и недосягаемый авторитет священной синагоги, гаон и рабби Моше бен Маймонид сам в течении полутора лет, исповедывал магометанство, так как, будучи придворным врачом султана Саладина в Египте, не мог устраивать своих ганделей иначе... Да и не сказано ли в “святом” талмуде (трактат Бетца, 25 а): “три существа не знают стыда — Израиль среди народов, собака между четвероногими и петух в среде птиц”?...

Мы, со своей стороны, заметим, что сыны Иуды различают два рода обращения в христианство: “мумер легакхиз” именуются крестившиеся из злобы к еврейству и преследуются им с крайним ожесточением, без всякой пощады; напротив, “мумер летиэвун” называются те, которые приняли христианство по “увлечению”, т.е. из корыстных или иных личных видов либо даже в интересах и по приказу самого же кагала. Эти признаются излюбленными соглядатаями Израиля в лагере гоев, не переставая, конечно, быть доподлинными евреями.

Если хочешь иметь врага, заведи себе друга, он уже будет знать, когда и как тебя ударить... Крещёные иудеи — лучший образец подобной дружбы.

Оппонируя непочтительному к сынам Иуды Рихарду Вагнеру (см. его “Das Judenthum in der Musik”), один из них, некий Эттингер[3], покаялся: “пишущий эти строки обязан заявить, прежде всего, что, будучи иудеем от рождения, он сделался христианином-католиком только впоследствии и единственно для того, чтобы иметь право уже с безопасностью оставаться евреем”.

“Если бы законы дозволяли кражу серебренных ложек, уверяю тебя, я никогда бы не крестился”... Писал в свою очередь Гейне Фуне Мозеру.

Le clericalisme, voila l’еппетi!”, — проповедовал “народный трибун”, еврей гамбетта, умалчивая, разумеется, о том, что у всего христианского клира, денег меньше, чем у одного Блейхредера либо Ротшильда... И сыны Иуды на обоих полушариях не замедлили подхватить этот кличь. С другой стороны, в эпоху смешно затеянного и Каноссою законченного Culturkamf, Бисмарк не придумал ничего умнее, как назначить министром народного просвещения еврея Фалька. Отчего же было кагалу не позабавиться и над “железным канцлером”, когда он сам пожелал стать шутом “избранного” народа?!... И вот Фальк принялся науськивать лютеран на католиков, по жидовски, конечно, т.е. издеваясь над обеими сторонами. Период Culturkamf в Германии, как и эпопея удаления христианских эмблем из народных училищ либо изгнания сестёр милосердия из больниц во Франции, доказали воочию, что если травля религии христиан — весёленькая забава для еврейской прессы, то осмеивание в картинках и эстампах, в скульптуре и комедии духовенства гоев — самый восхитительный для сынов Иуды гешефт.

“Да и самому папе римскому, — уверяет всемирный кагал, — приятнее доверяющие ему (т.е. открывающие кредит), чем в его святость верующие...”

Дело дошло, наконец, до такой прелести, что еврейская “серьёзная” печать стала упрекать жидовские карикатурные листки “Ulk” в Вене и “Wespen” в Берлине уже за то, что они осмеивают не только священное, а и не священное. Лейб-орган кагала Berliner Tageblatt “в минуту раскаяния” решился даже приобрести редакционные чётки... Наряду с ним, имея от Бисмарка поручение терзать католиков, еврейство не замедлило истолковать задачу “распространительно”. Выходящая под редакцией еврея Ульштейна “Berliner Zeitung”, ради потехи над евангелическо-протестантским синодом требовала, чтобы “непременно дезинфицировали место его собраний от распространяемого попами запаха святости...”

Впрочем, для глумления над христианством, евреям не нужно и Culturkamf. Вся талмудическая литература тому порукой.

При удобном случае еврейское издевательство достигает “художества” во истину гомерического, как показывает, например, дело Ясногорского (Ченстоховского) монастыря, где Дамазий Мацох и К° расцвели столь пышно при талмудическом покровительстве приора из жидов Хацкеля Реймана...

В изложенном нет, однако, ничего удивительного. Не на счастье же иноплеменников выработали раввины своё исходное положение: “Гуфо муфар кол шехен мамома!” т.е. “жизнь (чужеродца) в твоих руках (о, иудей!), — колъми же паче его собственность?...” [4]

“Мы — природные иудеи, natu, потому что мы рождены иудеями”, — поясняет такой “Правительственный Вестник” всемирного кагала, как “Archires Jsraelites”. “Дитя израильских родителей принадлежит Израилю, и уже самый факт рождения даёт ему права и возлагает на него все обязанности израильтян. Отнюдь не в силу обрезания становимся мы евреями, нет! Обрезание не имеет ничего общего с христианским крещением. Не потому мы дети Израиля, что обрезаны, а мы потому обрезаны, что — израильтяне. Приобретая достоинство Израиля путём рождения, мы никогда не можем утратить или устранить его. Даже израильтянин, отрекшийся от своей религии, даже тот, кто позволяет себя окрестить, не перестаёт быть сыном Израиля, и все его обязанности, как члена избранного народа, лежат на нём, — без всякой отмены”.

Вполне согласно с таким положением вопроса свидетельствует и Шопенгауэр:

“Отечество еврея — все остальные евреи. Отсюда явствует, до какой степени нелепо желание открывать им доступ к участию в правительстве или какой-либо государственной службе. Их религия, с места слившаяся воедино с их же государством, никак не является здесь главным делом. Она скорее представляет лишь связующий их узел, point de ralliement, и флаг, по которому они распознают друг друга. Это замечается и в том, что даже крестившийся еврей отнюдь не навлекает на себя, как все вероотступники, ненависти и гнушателъства прочих, а остаётся обыкновенно, за исключением разве изуверов, их другом и товарищем, не переставая смотреть на них, как на своих истинных земляков. Даже при совершении уставных торжественных молений, для чего требуется участие по крайней мере десяти евреев, заменить недостающего крещёный еврей может, а другие христиане, очевидно, нет. То же относится и к остальным религиозным действиям. И это ещё ярче выступило бы наружу, если бы, например, крестились, mirabile dictu, все евреи, или, наоборот, если бы христианство когда-нибудь совершенно пришло в упадок и прекратилось. Потому что и тогда евреи не переставали бы держаться отдельно и сами по себе.

Еврей, у которого заведомо есть свой, исключительно для него существующий Бог, мозолит нам в обыденной жизни глаза своей деланной, показной внешностью; но к какой бы из европейских национальностей ни принадлежали мы, эта внешность всегда заключает в себе нечто отвратительное и неизлечимо чуждое”...

В гармонии с отзывом Шопенгауэра, спрашивает и Гёте: “Что я могу сказать о таком народе, который из всех других судеб усвоил лишь благодать вечного бродяжничания и который ставит себе задачей перехитрить тех, кто остаётся на месте, и покинуть всякого, кто рискнёт отправиться по одной с ним дороге? Вот почему мы не в силах терпеть евреев в нашей среде, ибо каким образом мы могли бы допустить их к участию в высшей культуре, когда они отрицают её источники и отвергают причины?!”.

Параллельно со всем сказанным поучает, в свою очередь, и Рихард Вагнер:

“В споре из-за эмансипации евреев участвовало, строго говоря, много больше борцов за теоретический принцип свободы, чем за освобождение именно сынов Иуды. А так как весь вообще так называемый либерализм наш является не очень дальновидной и сознательной умственной игрой, то нам довелось поратовать, между прочим, и за свободы такого народца, о котором мы ясного понятия не имели... Отсюда, как это вполне очевидно, наше рвение на защиту еврейского равноправия обусловливалось несравненно более отвлечённой идеей, нежели действительной симпатией к жидам.

Увы, — к немалому удивлению своему, мы только теперь замечаем, что, пока мы строили воздушные замки и воевали с ветряными мельницами, благодатная почва реальной действительности оказалась в руках узурпатора. И если, говоря откровенно, наши воздушные полёты не могли не позабыть его, то ему всё-таки не следовало бы считать нас за таких олухов, которых можно удовлетворить кое-какими подачками из отнятой у нас же территории. Совсем незаметно “кредитор королей” превратился в “короля кредиторов”, и мы не можем, конечно, не признать чересчур наивной просьбу об эмансипации, предъявляемую этим “королём” именно в такой момент, когда мы видим самих себя в жгучей необходимости бороться уже за свою собственную эмансипацию из под еврейского гнёта.

И мы невольно стараемся не иметь с таким субъектом ничего общего.

— “Иудейская армия, — равным образом, повествует Эдуард Дрюмон см. 'La France juive), — распадается на три корпуса:

а) настоящие евреи, т.е. явные сыны Израиля, как их называют “Archives Israelites”; эти евреи открыто почитают Авраама, Исаака и Иакова и довольствуются возможностью устраивать своё благополучие, оставаясь верным своему Иегове;

б) евреи, перерядившиеся в свободных мыслителей (по типу Гамбетты Дрейфуса или Рейналя) — которые прячут своё жидовство в кармане, а затем преследуют христиан уже во имя пресловутых идей “терпимости” и священных прав свободы, и, наконец,

Иудейские биржевики и политики соединены между собой как бы телеграфными нитями, ибо во всякий данный момент у них на языке те одни и те же вопросы и одинаковые слова. Говорить и действовать заставляет всех их единообразное “внушение”, неведомое, но тождественное кагальное “потрясение”. Или, ещё ближе их можно сравнить со взаимнозависимыми нервными центрами, по которым впечатление пролетает, как рефлекс, мгновенно. Им не надо ни видеть друг друга ни совещаться, чтобы знать, как быть и куда лезть. Таинственный, мистический голос диктует им свои веления, а они повинуются с удивительной гармонией.

Затем, если в еврейском мире существует такая проблема, которая составляет “идеальную” цель и над которой действительно ломают себе голову дети Израиля, то это, конечно, жажда быстрого обогащения, невероятного, огромного барыша и притом схваченного, так сказать одним махом! Но это, без сомнения, не исключает и такого жестокосердия когда, чтобы подстеречь и сожрать добычу, разумеющий своё достоинство талмид-хахам (вернее, талмид-хохим) выжидать готов целые годы.

Самый богатый и, по-видимому, образованный еврей — всё тот же шинкарь Янкель, дрожащий над каждой копейкой. И чем более сведущ еврей, чем сильнее он в экономическом или политическом смысле, тем строже, обдуманнее и целесообразнее проводит он иудейские замыслы в жизни, тем ярче и пагубней для чужеродцев его расовые особенности, тем язвительней его приёмы, тем дерзновеннее, вероломней и опаснее он становится...

Приглядитесь внимательно, и вы должны будете признать, что наследственности не вытравишь у евреев ни акциями, ни чинами, ни дипломами. Этого мало. Иудей в лапсердаке много безвреднее иудея в мундире либо во фраке. Первый — ничтожное кремневое ружьё, второй — ружьё многозарядное и центрального боя...

Plus le singe monte en Tair, plus il montre son derriere!...

Что же касается тактики еврейства, то достаточно почитать анналы истории, чтобы убедится в неизлечимо-предательской его повадке нападать с тыла. Другой излюбленный кагалом приём — найти где-нибудь щель, либо отверстие в кирассе врага и всадить кинжал как раз в это место.

Располагая запасом энергии, накопившимся в течение долгих веков рабства, Израиль представляет собой армию, задуманную образцово и построенную в боевом порядке. У этой армии есть строжайшая дисциплина и своя непререкаемая иерархия — командиры, солдаты, музыканты и разведчики. Приказы в ней передаются с быстротой электричества, или, что ещё вернее, каждый по внутреннему наитию сам знает, что именно от него требуется.

Да и стоит потрудиться. В туманном ореоле будущего кагалу рисуется уже мировое владычество...

При таком созвучии авторитетов нет, пожалуй, надобности в дальнейших удостоверениях, хотя их не трудно, разумеется, привести в любом количестве. Укажем лишь, в дополнение к Шопенгауэру, что согласно с опытом Карла Великого и Фридриха Великого, равно как с убеждением многих других предшествовавших и последовавших государственных людей, Фридрих II Гогенштауфен, император германский, хотя и покровительствовал еврейским учёным, тем не менее, на государственную службу сынов Иуды ни одного не принимал. Действительно, пред всеми правителями должен непоколебимо стоять вывод, к которому пришёл император: “как только еврею дана власть, так он ею нагло злоупотребляет!”.

2. “Мы обладаем, — говорят сами о себе евреи, — мудростью змия, хитростью лисицы, взглядом сокола, памятью собаки и общежителъством бобра”. Если не существо, то принцип исключительности еврейства, здесь отмеченный, является, без сомнения, знаменательным.

“Природа, — утверждает Аристотель, — не даёт ничего более совершенного, чем то, что ею создано для определённой цели”.

Еврей получил это высокое отличие. Сделав его законченным торгашом, природа наделила его проницательностью, чутьём, вероломством, пронырливостью, быстротой в захвате добычи и жестокостью, чтобы мучить, пожирая её, — вообще всеми теми свойствами, которые необходимы для жизни на счёт других. Как лаборатория лжи и обманов, голова еврея находится в непрерывном брожении; его вкрадчивый язык умеет говорить обаятельно и ябедническими мелодиями потрясать струны сердца, застигнутого врасплох; нежность и преданность так и текут, если надо, из его уст, и никогда античная Сирена с большей силой не увлекала своих жертв чарами восторга и упоением лести...

Во всякие гешефты, как и в любую из своих денежных спекуляций, еврей вносит искусство и чутьё виртуоза. Он найдёт место, где следует стать и время, когда надо действовать; своему “воздушному” банкирскому “заведению”, как и выставке своих товаров он сумеет придать и треск, и блеск; знает он язык, которым надо говорить, и тот гвалт, который выгодно затеять; понимает, как расставить сети доверчивым страстям и какую бросить приманку расточительным капризам; не ошибается в выборе посредников и не промахнётся, преследуя конкурентов то деланным небрежением, то клеветническим наушничеством. Потеряв доверие, он не теряет надежды вкрасться ещё раз и обманывать вновь. Не забывает вовлекать в свои затеи сильных мира сего, а преуспевая, становится заносчивым и бесцеремонным. Будучи же разоблачаем, никогда не прочь через интриги и подкуп достигнуть молчания и безопасности.

Тем не менее, прежде всего и больше всего изощряется в энергии его скользкая и эластичная воля. Не отступая ни перед каким риском и приноравливаясь ко всяким комбинациям, еврей одинаково способен довести до благополучного конца плутню, рассчитанную на десять лет, как сообразить и завершить обман с быстротой молнии.

Будучи результатом хода вещей и влияния тех публицистов-философов, которые с середины XVIII столетия пустили в ход все рычаги для ниспровержения религии и христианского общества, тирания золота превратила освобождение евреев, т.е. равенство их государственных и гражданских прав с христианами, в жизненный вопрос европейской политики.

И нельзя не сознаться, что именно еврей (Серфбээр, “Les Juifs”) был первым, кто уже в то время раскрывал народам глаза на деспотизм, способный поразить ужасом людей, как только взоры их обращаются к тому, что ещё предстоит впереди.

Изобретательные, хищные и пронырливые от рождения, одержимые инстинктом господства и ровно ничего не стесняющиеся, евреи заняли на наших глазах все дороги, ведущие к богатству, почестям и власти. Самый дух жидовства проник в современную цивилизацию. Они заправляют биржей, прессой, театром, литературой, администрацией, главными путями сообщения на суше и на море, а, вообще говоря, через власть денег и национальных дарований особого сорта, держат в руках всё нынешнее поколение. Путём наблюдения событий нельзя, кажется, устранить сомнения и в том, что, будь это возможно, евреи захватили бы самый воздух, которым мы дышим, и стали бы торговать им...

Но ничто не ново под луной. Если не в столь унизительной мере, как теперь, то срам подобного рода всё же не является чем-либо небывалым. Во времена Людовика Благочестивого, например, владычица его сердца, императрица из евреек — Юдифь так усердно “искала добра своему народу и говорила во благо своего племени”, что самим французам вовсе не стало житья, а придворные кавалеры и дамы вынуждены были испрашивать у сынов Иуды “благословения и молитв”. Нашёлся, однако, мужественный человек, епископ лионский Агобард, который возвысил голос на защиту коренных жителей страны и оставил нам рассуждение De insolentia Judaeorum” (“О наглости жидов”). “Перевести его с латинского на французский, — говорил Дрюмон, — и вы не узнаете, когда оно написано, — до такой степени неизменен характер евреев!...”

Блистательным доказательством этому является в наше время хотя бы факт, что, завладев и такой газетой, как “Times”, расходящейся по обоим полушариям, еврейство не только не устыдилось своего второго панамского триумвирата, но самые повествования свои о “Панаме” вело, как уже замечено нами раньше, под рубрикой “Gesta Dei per Francos!”.Чтобы оценить по достоинству всю ядовитость этого заглавия, необходимо принять во внимание следующее. Оно значит: “Деяния Господни через Франков”. Под таким заглавием в 1611 г. было издано в Париже собрание исследований нескольких историков об участии Франции в Крестовых походах. Невероятных жертв и многих потоков крови потребовало от крестоносцев, увлекаемых пламенной верой, завоевание Гроба Господня. Немало нажили денег от тех же крестоносцев евреи. И вот, наследники этих самых евреев издеваются над потомками собственных жертв...

Не очевидно ли, что уже дерзновение кагала в этом роде показывает, до какой степени разрослось в наши дни могущество иудеев, а неразумие их безнаказанности убеждает, что в своём порабощении арийцы, наконец, унизились до потери способности защищаться. Отсюда естественным представляется переход к такому стыду, когда вместо защиты мы начинаем стремиться к оправданию хода событий, устранение которого почитаем выше своих сил.

Действительно, в известные эпохи, чувствуя, что иудаизм становится ему поперёк горла, арийское общество начинает мечтать о примирении. Оно укоряет себя в несправедливости и варварстве по отношению к еврею, говорит, что истинный сын Израиля совсем не тот, которого оно преследовало, что злодеяния некоторых оно приняло за пороки всех, или же, что, унижая еврея, оно само сделало его преступным, и что, наконец, в обоюдных интересах следует положить предел ненависти и, вернувшись к юношеским понятиям, пригласить освобождённое еврейство на помощь его же собственному обновлению.

Тогда наступает, быть может, опаснейший из стадных психозов, результаты которого не медлят обыкновенно и самых наивных мечтателей привести в содрогание.

“Безумие, — говорит Тэн, — всегда сторожит нас на самой меже нормального состояния, ибо та комбинация элементов, которую мы называем здоровьем, ничто иное, как счастливая случайность, которая возникает и повторяется, только благодаря неустанной победе над противными силами. Тем не, менее, эти последние — всегда на стороже, и оплошность может дать в их сторону перевес, потому что лишь немногого не достаёт им до победы. Как в духовном, так и в физическом отношении, форма, которую мы называем нормальной, сколь бы она ни повторялась, на самом деле проявляется только среди бесконечной массы всевозможных искажений... Темную для нас работу природы, результатом которой бывает так называемое нормальное сознание, можно сравнить с шествием того раба, который после побоища в цирке проходил арену с яйцом в руке среди утомлённых львов и насыщенных кровью тигров. Если противоположного конца арены он достигал благополучно, его отпускали на волю. Подобным образом двигается вперёд и жизнь духа в суматохе уродливых стремлений и диких безумств...”

Мысль Тэна как нельзя больше иллюстрируется поклонением еврейству, с позволения сказать, интеллигенции. Особенно в России, да ещё после ужасов 1905 года...

В свою очередь, поучаемый историческим опытом, еврей издалека предчувствует веяния данного психоза и злорадно следит за его развитием. Он знает, что эти веяния будут обобщены и даже возведены в закон, что долгие цепи еврейства падут и что сынам Иуды будет дано разрешение хлынуть на сцену мира со всем избытком злобы, выработанной целыми веками гнёта, и под науськивание неутолимой жажды мщения. Сам, далее, заражаясь психическим недугом, который известен под именем “maladie de croissance” — “болезнью возрастания”, еврей предвидит, что ему станет, наконец, благоприятствовать все. Он был презираем, как пария и окажется существом высшего порядка; его обижали, будет оскорблять и он; его изнуряли, подавляли налогами, и вот целое человечество предаст он всепожирающей кагальной эксплуатации.

Великие и малые станут равно ничтожными перед ним. Он поселится в замках аристократии, а бриллианты самой могущественной из корон пойдут на украшение его жены или любовницы. Некогда на него смотрели, как на существо международное, а его собственный, чёрствый, ревнивый и упорный жидовский патриотизм исключал, по-видимому, какой-либо иной; сейчас он признаётся патриотом в квадрате, и никто уже не думает спрашивать, где он родился? Галлюцинация достигает того, что чем больше еврей пребывает евреем, тем безумнее начинают любить его гои и тем раболепнее ему дивятся. Правительство, дипломатия, армия, администрация, суд, — всё кажется созданным для него одного, и наилучшие места повсюду принадлежат только ему.

В его же собственных видениях содрогаются владыки земные и горе тем трепещущим, кто не отправит своего посла на похороны “беднейшего” из сынов Израиля, либо на свадьбу “последней” из его дочерей!...

Впрочем, как это нахальство “игры в жмурки”, так и забавное бешенство перед разоблачениями достаточно показывают, насколько велик у сынов Иуды страх грядущего возмездия...

Между тем, у арийцев разочарование возникает лишь медленно. Требуется много условий, чтобы под гармонией лести и нежностью заигрываний арийское общество услышало скрежет ненависти, подметило свистопляску цинизма, стало анализировать жидовский смех и предательство.

Но, и независимо от нас, еврей хорошо понимает, что всё окружающее его великолепие не может остаться бесповоротным. Провидение указало ему предел и бодрствующий в своём покое, но страшный в долготерпении своём Промысел Божий остановить его в роковую минуту...

Надо ни разу не наблюдать еврея, чтобы не заметить в глубине его души суровых, мрачных предзнаменований. За наглыми проблесками болтливого высокомерия следуют почти без перехода молчание и унижение. Надменные, дикие порывы владычества внезапно сменяются странным беспокойством... Можно сказать, это средневековые заклинатели, в самый разгар наслаждений ночного шабаша с ужасом взирающие на приближение дня.

Вот эта, например, голова, заносящаяся превыше облака ходячего, не держит ли себя так, как будто она никогда не лобызала праха земного?!...

Но пока что, а настоящий период истории принадлежит еврею. Труба свободы и победы властно звучит в его ушах. Горькие предсказания, которые несколько позже приведут его в трепет, теперь ещё мало дают о себе знать. У него есть время поработить землю, а, поспешив, он, быть может, успел наложить заклятие и на самую участь свою...

И вот, мы видим с какой адской быстротой на бирже, в прессе и политике еврейство срывает, хватает, обездоливает, стремясь разлить свою тиранию, как можно шире, глубже и неодолимее. Но деспот сам испытывает тот страх, который внушает другим, и наоборот, ужас подстрекает тиранию. Попав в этот заколдованный круг, деспот увлекается неудержимо к собственной погибели.

La peur fait la terreur!...” — верно заметил Мишелэ, и в этом источнике иудейского деспотизма. Безумие евреев готовит им катастрофу, как воздаяние за хищнические издевательства над самоотверженным психозом арийцев...

3. Заключая, так сказать, лишь увертюру к проблеме о еврее биржевом, всё изложенное для уразумения последующего и ради правильности в оценке требует, сколько бы это ни казалось странным, хотя бы немногих данных ещё из области музыки. В самом деле, коренное противоречие между равно приписываемыми еврейству биржевыми и музыкальными дарованиями оказывалось бы непостижимым, если и те и другие могли существовать совместно. Наоборот, являясь, безусловно, чуждыми друг другу, эти сферы исключаются взаимно. Значит, раньше, чем обратиться к талантам сынов Иуды на бирже, где они действительно должны быть признаны монополистами, так как одинаково наделены коварством, чтобы подстеречь жертву, и жестокосердием, чтобы растерзать её, мы попытаемся выяснить, о какой собственно иудейской музыке идёт в данном случае речь? Не смешивают ли поклонники евреев божественный язык души с политиканствующей и вымученной техникой комбинирования звуков?...

На этом пути нельзя уже в исходном моменте не заметить, что если ум необходим для всего, то и ни для чего не может быть почитаем достаточным. Будучи непререкаемым вообще, это положение бесспорно даже на бирже, очевидно на сцене истории и в политике, но блистательнее всего раскрывается в музыке.

Действительно, чего же ожидать здесь от “избранного народа”, когда и собственную религию он превратил в своекорыстный схоластицизм талмуда, а жизнь человечества и, что всего поразительнее, его будущее представлялось себе не иначе, как с материалистической точки зрения?!...

Отсылая любознательных читателей к вдохновенному рассуждению о данном глубоком вопросе великого маэстро Рихарда Вагнера, мы считаем нелишним привести некоторые мысли и на основании других источников.

Потаённые, эгоистические, вероломные побуждения масонства и еврейства не способны обеспечить за ними какую-либо власть потому, что противоречат требованиям общежития, которое не может существовать ненавистью и бомбами. Являясь причиной деморализации и озверения, материализм влечёт за собой анархию, разложение и смерть.

Среди злоупотреблений разного рода спорами и всяческих нелепостей мании быстроты (велосипеды, автомобили, аэропланы и т.п.), крайности материализма увлекают людей в неврозы и сумасшествие. Благоприятствуя алкоголизму и свободе заражения сифилисом, отсутствие духовных интересов влечёт за собой физическое и духовное вырождение. Пропаганда свирепых и кровавых инстинктов; разрушение семьи; духовное и телесное переутомление в добывании средств к жизни под гнётом алчной обстановки, которая, иудаизируясь с каждым днём, становится всё безжалостнее; возрастание числа самоубийств и молодых преступников, — всё это является смертельным приговором оскотинивающему учению социализма.

Если, безумствуя в поисках лучшего будущего, человечество разбивает свои вековые идеалы, то, без сомнения, не для того, чтобы создать себе кумир из варварского деспотизма “безработных”, подстрекаемых, вдобавок, талмид-хохимами для обоснования собственной, беспросветной, но, увы, и безнадёжной тирании...

Независимо от сего, как анархисты в философии, адепты материализма дают теорию, которая не только отнимает у людей страх пред сверхъестественной оценкой их действий, но и стремится к уничтожению веры в закон, карающий обиды и злодеяния. Приписывая человеческие действия влиянию обстоятельств, а не личной воле, так называемый “детерминизм” имеет своим естественным результатом безнаказанность преступлений. И, что всего ужаснее, эта теория в кругу наших еврействующих интеллигентов делает поразительные успехи.

Но всякий, кто способен рассуждать даже среди масонов, начинает беспокоиться пред крайне опасными симптомами текущих событий и пугаться той будущности, которую готовят нынешние “учёные” прожектёры счастья человеческого.

Между тем, яко бы разумное, т.е. реальное, материалистическое учение ниспровергается самой наукой.

Открытие Виллиамом Круксом четвёртого — лучистого состояния материи, явления икс-лучей и радиоактивности вещества убеждает в том, что предполагавшаяся доселе неразрушимой, материя, напротив, исчезает от наблюдения, хотя и медленно, но постоянно через рассеивание атомов, её составляющих. Продукты дематериализации атомов, образуют промежуточные по их свойствам субстанции, занимающие середину между весомыми телами и невесомым эфиром, стало быть, те промежутки двух миров, которые всегда считались не переходимо разъединёнными.

Признававшаяся до сих пор инертной, т.е. способной лишь восстанавливать ту энергию, какая была ей сообщена посторонней силой, материя оказывается, наоборот, колоссальным резервуаром собственной, междуатомной энергии, которую она и может расходовать, ничего не заимствуя извне. Именно из этой, проявляемой через рассеивание, междуатомной энергии проистекает большинство сил природы, например, электричество и солнечная теплота.

Вообще же говоря, новейшие открытия направляются, по-видимому, к доказательству того, что нам суждено быть свидетелями вселенная образована исключительно из энергии, и что лишь её проявлений...

Но, что всего изумительнее, указанная теория относится к глубокой древности, а до нынешнего дня она только не могла быть удостоверена научными опытами.

Таким образом, чем дальше человек идёт вперёд и разрабатывает среду, где и сам совершенствуются, тем с большею силой он раскрывает вокруг себя Непостижимое, т.е. Божественное... Лишь через сознание бесконечного, укрепляемое и расширяемое с каждым днём, откровение Божие достигает нашего сердца.

Истинная наука — пионер религиозного чувства.

Никогда человек не мог обходиться в своём младенчестве без ласк матери, а впоследствии — без забот отечества и твёрдых нравственных правил, т.е. без религии. Лишь озаряемый её светом, он может направлять свой путь среди непроглядных туманностей жизни.

Прогрессируя в знаниях, народы не только продолжали верить, а укрепляли и уясняли веру в своей смятенной душе.

История показывает, что сильные народы были верующими.

“На рубеже точных знаний, — с чарующим полётом мысли, рассуждает Александр Гумбольд, — как с высоты гористого берега, наш взор любит обращаться к странам далёким и неведомым... Образы, воскресающие тогда перед ним, могут быть простыми видениями, но как и обманчивые картины, которые, по-видимому, гораздо раньше Колумба являлись взорам жителей Канарских или Азорских островов, точно также и эти видения могут повлечь за собой открытие нового мира...”.

“Душой чист и любит море!” — вдохновенно говорил Лазарев о Нахимове.

“Больше всего старайтесь развивать в детях, — советовал Белинский, — чувство бесконечного. Научите любить Бога, который является им и в ясной лазури, и в ослепительном блеске солнца, и в торжественном великолепии дня, и в грустном величии наступающей ночи, и в реве бури, и в раскате грома, и в цветах радуги, и в зелени цветов, во всём, что есть в природе живого, так безмолвно и столь красноречиво говорящего душе юной и свежей, и, наконец, во всяком движении их младенческого сердца”.

“Ты был один в минуту рождения, ты будешь один в минуту смерти... Ты один должен отвечать перед неумолимым Судьёй!” — учит мудрость наших праотцов-индусов.

Но всё это не имеет общего с талмудизмом, масонством и социал-демократией, построенными единственно на животной стороне человека. О сынах Иуды и говорить нечего. Являясь “сообществом взаимного продвижения” (societe d'avancement mutuel), масонство ради своего материального преуспевания предписывает, наравне, впрочем, с иудаизмом: “сокрушайте всякого, кого не успеете покорить!...”. Совместно с евреями завладев социализмом, масоны пользуются этим страшным орудием, как средством невиданной деспотии именно к окостенению человечества, и, вероятно, к людоедству... Иудаизировав “свободных каменщиков”, еврейство привило им свою основную черту — отрицание бессмертия души. Таким образом, стал неизбежным тот страшный факт, что на Западе душа убывает...

On dit que les Juifs sont devenus Francais, et moi, je dis, que ce sont les Francais qui sont devenus Juifs”, — справедливо отметил арабский вождь Магомет эль Мохрани.

Можно ли при данных условиях удивляться тому, что Антон Рубинштейн не понимал русского гения Глинки?

А чему наставляет “социальных пролетариев” Мардохей (он же Карл) Маркс?... Чему, в частности, поучают наших революционеров разные иные евреи?...

Ведь сама по себе мягкая, чистая, славянская душа не способна проникнуться дьявольской злобой талмуда. В 1905 году вспоённые его отравой “иллюминаторы” принялись обучать нас, но ожидовить не могли. Никогда иудейская революция не имела корней в русском народе. Что бы ни рассказывал еврей, у русского своё на уме: “моя правда голубиная, а твоя змеиная!...”.

С особой, чрезвычайной яркостью это разоблачается в музыке. Стремясь обездолить всё окружающее, иудейство подменяет реальные ценности фальшивыми. Таков общий и повсеместный факт. Но, дабы не оставалось сомнений, мы не можем игнорировать ещё одной стороны, предшествовавшим почти не затронутой, хотя и далеко не маловажной. В самом деле, наряду с биржевыми талантами, разве не приписываются евреям и музыкальные дарования высшего порядка? Правда, межу биржей и музыкой нет ничего общего, если не считать, разумеется, что и для верной игры на бирже необходим тонкий слух. Однако, по закону контрастов многие в наше время готовы за “избранным” народом признавать и в музыке такую же гегемонию, какая за ним установилась на бирже. Взгляд этого сорта даже столь распространён, что приходится, пожалуй, удивляться, как ещё до сих пор не возводят храмов для совместного поклонения Талмуду, Меркурию и Полигимнии...

Не разделяя восторгов означенной категории, мы в удостоверение противного и ради полноты картины раньше, чем перейти к ближайшему анализу биржевых гешефтов Израиля, полагаем уместным коснуться и жидовства в музыке.

Отметим прежде всего, что собственно иудейской музыки не существует, кроме той, которая сводится к особому роду кагальных произведений, исчерпываемых немецкой поговоркой: Wenn die Christen m-teinander raufen, machen die Juden die Musik dazul [5]

Никакой иной музыки у сынов Иуды нет и быть не может.

Помимо всего изложенного, это явствует из следующего.

Души людей подобны факелам и зажигаются одна о другую. Благороднейшие порывы идут из сердца, а не от ума. Высокое и прекрасное увлекает человеческий дух не на биржевые спекуляции, а к героическим подвигам и беспримерным деяниям. “Когда, среди грома оружия, искусства молчать наравне с законами, красноречие не умолкает никогда и в стране воинов именно внимается с наибольшей жадностью!”[6] — говорит Тацит, а приказы Суворова и Наполеона являются ближайшей порукой. Но с не меньшим обаянием расцветает на полях битв и ораторское торжество музыки...

С другой стороны, на позор тому ожидовелому рабству, которое, по указу Мардохея Маркса и К”, должно составлять удел человечества, ещё недавно в Невштателе (Швейцария) появилось переводом с греческого знаменитое в древности рассуждение Лонгина “О высоком”, где ряд блестящих страниц посвящён обаянию музыкальных произведений. Вообще же говоря, чем ужаснее развивается пропаганда оскотинивания, тем неодолимее возрастает за свои права бессмертный дух человечества... Конец XVIII столетия был в Англии эпопеей величайших её ораторов: Борка, Фокса и Шеридана, золотым веком британского красноречия. Самый могучий из этих триумфатор, Эдмунд Борк, оставил нам священный трепет своего сердца в чудном рассуждении “О высоком и прекрасном”, где с удивительным мастерством начертал влияние музыки в истории. Изданное в XVIII, а затем трижды в XIX веках, произведение Борка переиздаётся снова и быстро расходится как раз в наши дни.

Таково могущество доблести и красоты.

Музыка не даёт новых фактов и познаний, быть может, не служит источником новых идей либо веяний, но из таинственных глубин нашего сердца она вызывает то бестелесное, идеальное, неземное, что залегло там неведомыми для нас путями, вероятно, через наследственность. Музыка и только музыка служить спутником и выразителем мечтаний, чаяний и молений исстрадавшегося сердца. Ей одной без слов и доказательств вверено красноречие утешения, ей свыше дана тайна духовного врачевания. Музыка — не сон, но, убаюкивающая слушателей, она зовёт их на путь великого и божественного, раскрывает чарующую область вне мира сего.

Вдохновение, истинная музыка — пение души, которые небесными звуками вливается в другие души, завоёвывает и просвещает их.

Музыка не заменима и потому, что власть её начинается, главным образом, там, где роль слова заканчивается. Требуя внешнего импульса для-своего проявления и ароматом музыки призываясь, непроизвольная, но и беззаветная, свободная, беспредельная жизнь духа воскресает из трогательных музыкальных впечатлений.

Облагораживающее, чудодейственное, хотя и непостижимое влияние музыки не подчиняется технике и формальным указаниям. Тайна обаяния над окружающими, дар чаровать сердца заключаются не в книгах или словах, а в мистицизме гармонии. Даже сама игра может быть мастерской, но бессильной, ибо не в этом суть, так как механическое пианино либо паровой оркестрион способны в техническом отношении превзойти любого Рубинштейна. Помимо виртуозности, душа должна слышать, как звуки не просто льются из под пальцев, а ими поёт человеческое сердце, которому доступны радость и отчаяние, скорбь и упование...

В области религии и нравственности ведёт всё, что возвышает наш дух, а этим откровением, прежде всего, обладает музыка.

Зайдите хотя бы на Рейне в древний готический собор с его чудесными сводами и уходящими в небеса мечтательными башнями — свидетелями минувших веков, благодатных радостей, умиротворяющей, кроткой, светоносной веры. Так как это — страна глубоко религиозная и люди бывают у церковных служб ежедневно, исполняя молитвы сообща, то в праздники под торжественные аккорды могучего органа стройность и сила гармонии, в которой сливаются тысячи голосов, невольно трогает сердце, создаёт трепет в душе, производит неотразимое просветление.

Чуждый этому миру, неведомо откуда явившийся иностранец ни слова не понимает в тексте хорала, даже не успел осмотреться, а идеальное, святое умиление уже повеяло на него, охватило чувства и помыслы и вызвало слезы счастья на глазах. В эти мгновения перед его духовными очами раскрывается, что Бог, объяснённый людьми, бесконечно непостижимее Бога, никем не объяснённого, что музыка — истинная молитва смятенной души, а религия — стремление нашего конечного духа к Духу Бесконечному...

Велением Божиим вменяется человеку в обязанность почитание отца и матери, следовательно, любовь к родине, т.е. и её защита не за страх, а за совесть.

Для всего живого родина священна, и сама французская революция олицетворилась в Марсельезе. Но если при звуках этого гимна мести и страдания сердце разгорается злобой, то гениальным произведениям Глинки или Шопена дарована неизмеримо большая власть — обаяние кротости и милосердия. Возьмите всё, что хотите, но оставьте Глинку и Шопена, и никакие испытания судьбы не отнимут у русских и поляков любви к отечеству, потому что эта музыка — сокровищница их души...

Что же общего между всем, сейчас изложенным, и тем мертвенным космополитизмом, который представляет собой ключ к еврейской “музыке”? Что в божественный мир гармонии способна внести действующая по контракту со своим Иеговой “ame sordide de juif” — гнусная душа еврея, как аттестовал её Виктор Гюго?...

На эти вопросы даёт прежде всего ответ рассуждение гениального композитора и гордого своей родиной германца Рихарда Вагнера, “Жидовство в музыке” (Das Judenthum in der Musik). Пришлось бы выписывать целые страницы, чтобы в собственном виде передать идеи Вагнера о “жидовстве” этого рода. Посему читатель благоволит сам обратиться к подлиннику.

Мы укажем лишь, что, впрочем, и само собой подразумевается, на бесчестность иудаизма даже в музыке. И эту, столь, казалось бы, чуждую политическим страстях, область сыны Иуды пытаются эксплуатировать не только для собственного прославления, но и для посрамления гоев.

Не понапрасну в своём “Роберте Дьяволе” заставляет иудей Мейербер танцевать монахинь, а в “Гугенотах” натравливает католиков на протестантов. Под еврейскую музыку христиане здесь режут друг другу горло...

С ядовитым лукавством осмеивая в театральных процессиях и аксессуарах обряды католической религии, оперы Мейербера, а особенно “Гугеноты”, снова пробудили и значительно усилили среди полуобразованных масс презрение и ненависть к христианству на радость Израилю.

Ещё еврей Галеви своей “Жидовкой” преследовал ту же тенденцию — внушить Европе отвращение к христианству и любовь к евреям. Как омерзителен у него кардинал и как прелестна еврейка!... Другая опера Галеви, “Агасфер”, имеет ту же цель — представить христианина скверным, а еврея увлекательным.

И что всего хуже, эти замашки характеризовали сынов Иуды далеко не только в наши дни. Отнюдь не являясь отражением современного рационализма, так как нелепостям и бесстыдству талмуда евреи и сейчас поклоняются по-прежнему, они проистекают из совершенно другого источника.

Мало того, что сыны Иуды отвергли христианство, они для искоренения его предпринимали всё, что могли. Действовали же они так именно потому, что не признавая человеческого достоинства ни в ком, кроме самого себя, и будучи решительно чуждым религии самопожертвования, возвещённой Иисусом Христом, “избранный” народ не видел в ней ничего, кроме отрицания присвоенной им себе монополии на эксплуатацию мира.

Талмуд преисполнен лютой ненависти к Божественному Основателю христианства. Дабы не сомневаться в этом, достаточно, помимо других источников, обратиться к труду столь авторитетного учреждения при берлинском университете, как Institutum Judaicum, — “Jesus Christus in Talmud”.

История страданий христиан на арене древних цирков, как и жестокие на них гонения при Нероне и Диоклетиане, происходили главным образом по подстрекательству евреев. С другой стороны, лишь иудейское зверство могло дойти до “светочей Нерона”, с которым у сынов Израиля была весьма подозрительная близость...

В Средние века талмудическая злоба отразилась снова в целом ряде отравленных неистовой скверной книг, каковы: “Ницзахон” (“Победа” — произведение трёх раввинов: Шмерки Маттатии, Липма-на из Мюльгаузена и Иосифа Кимхи); “Хизук Эмуна” (“Укрепление веры”) раввина Сруля-Исаака из Трок, в глухой Литве; “Маазе Фалуи (“История повешенного”), равно как “Фоледоф Иешу” (“Происхождение Иисуса”) и т.п.

То же самое продолжается, хотя и в разных иных формах, по сей день. Не оскорбляя читателей воспоминаниями о злодеяниях еврейства на этом пути, укажем хотя бы на подвиг перед Израилем газеты “Речь”, высмеивающей православных епископов, и посоветуем твёрдо памятовать о бешенстве, с которым ожидовлённая пресса стремилась погубить многострадального Иллиодора, этого нового Петра Пустынника, внезапно явившегося бичевать позор нашего отчаянного времени.

Что же касается еврейской музыки в буквальном смысле слова, то Мейербер и Галеви продолжают служить посрамлению христианства, в свою очередь, невозбранно доныне.

А, между тем, пронизывая гнусными оскорблениями самых скромных и малых людей, сколько эта жидовская музыка принесла “славы” и денег целым шайкам опаснейших еврейских плутов — биржевых удавов и акул, с невероятной быстротой поставляемых сынами Иуды всё вновь и вновь?!

Изложенного, казалось бы, достаточно хотя бы и для “музыки” кагала. Но еврейство отличается законченностью в универсализме. На смену энциклопедистам XVIII века пришли их наследники, евреи-энциклопедисты. Иудаизм же не покидает ни жертвы, ни темы, пока не выжмет всего, что они могут дать.

За пределами религии стоит “музыка” в политике, и художество исполнения было направлено “угнетённым” племенем сюда.

Вместе с Оффенбахом другой Галеви дал “Прекрасную Елену”, “Орфея в аду”, а затем и “Герцогиню Герольдштейнскую”. Политическая сатира достигла своей кульминации. Над богами и царями Эллады захохотали оба полушария. Отрава этого рода была много ядовитее “Капитала” и даже пресловутой “Интернационалки” Маркса. В сопровождении зазвонистой, эротической музыки политическая оперетка кагала задавалась целью в корне подорвать у арийцев религию и монархию, презрительно вышучивал их обеих. Воистину непостижима близорукость, с которой, измываясь над собственным достоинством и участью своих детей, сами же коронованные владетели отплясывали под эту сатанинскую музыку...

Среди подобной трагикомедии непорочным агнцем является Мейербер со своими “танцами монахинь” по сравнению с замыслами и результатами жидовских опереток Оффенбаха-Галеви.

И если для своего грозного аккомпанемента “Марсельеза” не требует ничего, кроме барабана, то кагальная потеха над Зевсом и Менелаем не могла, без сомнения, повлечь к какому-либо иному аккомпанементу “освободительного” движения, чем профессорские “иллюминации” и браунинги, бундистские газеты и бомбы...

Мудрено ли, что в “триумфе социальной революции” эту именно музыку оркестровали сыны Иуды как новый гимн “свободе”, увы, наивными, чтобы не сказать более, арийцами вполне заслуженными?!

4. Установив, таким образом, в некоторых чертах издевательство евреев над иноплеменниками даже в сферах религии и музыки, мыслимо ли ожидать чего-либо иного там, где израильтяне рассматривают себя уже как непререкаемые хозяева, т.е. в области имущества гоев?

Ответ не может, конечно, представлять сомнений. В удостоверение этого надлежит обратиться хотя бы к самим евреям.

Вот что свидетельствует Мардохей Маркс: “Напрасно старались бы мы отыскать ключ к лабиринту природы еврея в его религии. Следует, наоборот, искать решения загадок его религии в тайниках его природы. Что является первоосновой иудаизма? Практические вожделения, корыстолюбие. К чему сводится культ евреев? К барышничеству. Кто их действительный бог? Деньги”.

Другой, немало вопиявший против антисемитизма еврей Бернал Лазар; однако же, сам повествует: “Когда жид является банкиром, он для всего злого располагает могущественной организацией и особого рода трущобными дарованиями. Он заносчив и жаден, нагл и фальшив. Свои плутни он развивает неизменно по одной и той же схеме — от ловкого, а подчас и банального мошенничества, до отчаянно-дерзкой, но “ненаказуемой” кражи. Вместе с этим, он неусыпно размышляет о тончайших махинациях и коварных манёврах. Вы его найдёте повсюду, так как отовсюду же. он черпает золото: вблизи правительств, совершающих займы; в “дружбе” с наивными изобретателями, которые только и умеют что творить; во главе бесчисленных, им же эксплуатируемых обществ, которые он учреждает либо “поддерживает” всем лукавством своей предательской болтовни. Но если бы случилось несчастье, он, разумеется, будет вне опасности. Да и к чему годилось бы богатство, если бы оно не могло предохранить даже от “неприятных случайностей”? А дабы официальная справедливость могла шествовать с полным торжеством, есть малые и слабые, те, кто питается крохами, кого до времени прикармливают, а затем кидают на произвол судьбы, и кто спасает своими боками”.

Таковы отзывы еврейские.

Недаром, стало быть, в самом талмуде значится: “для того и существуют большие воры, чтобы вешать маленьких!...”

Кто раскроет чудеса биржевых уток, фокусы игры на повышение и понижение, тайны операций выпуска “дивидендных” бумаг или же по захвату ценностей в одни руки?!... Лихорадочная подвижность, неожиданность выходок, ухищрения в сфере лжи и путём шатания из стороны в сторону, страсть к немедленным результатам, будто дело всей жизни сводится к тому, чтобы ограбить и сейчас же бежать[7], всё это так и сыплется из замыслов кагала, как из рога изобилия. Ненависть и корысть, маниакальное шарлатанство, необузданность самомнения, стремление провести и одурачить, — таковы инстинкты и “забавы”, которые наблюдаются здесь, на сцене и за кулисами, действуя с невероятным напряжением и с тем могуществом, которое накоплялось веками...

Какова внезапность в изобретении обманов? Как бесподобно лукавство в расстановке сетей? И каково умение притворяться, скрывая когти под чарующей мягкостью компромиссов и обольстительной нежностью дружбы?!...

Эволюция плутовства следует у евреев по определённым законам. Она слагается из тысячи стратегий, которые, будучи применяемы к обстоятельствам, сочетаются взаимно и в своём разнообразии координируются по началам биржевого генерала-баса. У эволюции этого рода есть собственные слова, специальные восклицания и нарочитые особенности, до такой степени неизменные, что, подметив их однажды, уже незачем останавливаться вновь.

Рядом с этим, надменно выставлять своё могущество на показ — основная повадка евреев во все времена. Обращаясь к этой стороне проблемы, необходимо прежде всего отвергнуть два весьма распространённых заблуждения. Говорят нередко, во-первых, что евреи приобретают шаббесгоев только за деньги либо за иные выгоды и, во-вторых, что на пути своих кочевьев “избранный народ” угнетает коренное население собственными капиталами.

И то и другое неверно по крайней мере, в значительной степени. Предписывая не одно лишь обездоление гоев, а и превращение их в шутов Израиля, цинизм талмуда, с другой стороны, требует, чтобы сынам Иуды это ничего не стоило, а вместе с тем указывает, что среди благоприятных условий способен действовать всякий. Выйти же победителем из обстоятельств враждебных, даже, по-видимому, безысходных, может только еврей. Если, далее, по талмуду имущество гоя принадлежит первому еврею, который его захватит, и если, вообще говоря, мир есть собственность “избранного народа”, как, впрочем, и сама жизнь гоев, то было бы возмутительным противоречием и нелепым до крайности унижением для сынов Иуды, когда они вздумали бы подкупать гоев за свой, а не за их же счёт.

Отсюда следует, что уже ради величия своего имени евреи обязаны изыскивать другие приёмы. И мы видим, что если, например, уже осенью 1905 года в Москве убийство городового расценивалось кагалом не свыше трёх рублей, да и то лишь по невежеству “сознательных пролетариев”, которые оскорбляли дело свободы домогательством мзды, то истинные подвижники во славу Израиля растерзывали его супостатов бомбами “во имя идеи”, т.е. уже совсем безвозмездно. Правда, кагальная пресса трубила им хоралы, возводила на пьедестал героев, чуть не обожествляла их, но она имела, понятно, не это целью, а лишь во славу премудрого талмуда подготовляла таким путём новых и даровых шаббесгоев на ту же самую дорогу.

Стремясь к дальнейшему развитию, это явление само собой переходило в эпидемию стадного психоза. С точки же зрения большинства “русской интеллигенции”, сыны Иуды оказывались ещё страстотерпцами, равноправие которых представляется эмблемой великого будущего России, и сверх того — недосягаемыми талантами, которым довлеют всякие честь и поклонение. Искореняя всё противное кагалу, а в частности, уничтожая появление разумных книг и сколько-нибудь терпимой литературы, монополия кагальной прессы достигла, таким образом, апогея в издевательстве над русским народом среди роковых, даже беспримерных испытаний, ему ниспосланных на Дальнем Востоке...

Если конкуренция — война, то монополия — избиение пленных. А так как наряду с этим основной принцип евреев — “ни стыда, ни жалости!...”, то ход событий не замедлил превратиться в такую тиранию, одним из результатов которой должна была явиться популярность “избранного народа” и в рабочих массах. Популярность сия тем более очевидна, что непререкаема. Посягать на неё, значит обрекать себя же самого на погибель нравственную, экономическую, а если мало, то и физическую. Дерзновение этого рода бессмысленно уже в виду того, что нигде не найдёт убежища. Ему суждено даже оставаться неведомым и в отчаянии бессилия проклинать лишь собственное неразумие.

А еврейство среди подобных обстоятельств имеет право торжествовать уже потому, что столь блистательный гешефт ему ничего не стоит. Этого мало. Покрывая расходы, например, по изданию еврейских и жидовствующих газет, осмеиваемые и обездоливаемые ими же гои спешат паки обогатить кагал, равно как его ставленников, безграничными доходами с объявлений и необъятным расширением иудейских замыслов вообще, рассчитанных именно на ослепление и порабощение гоев через эту же кагальную либо шаббесгойскую прессу...

С другой стороны, мероприятия евреев сводят государственную и международную политику арийских народов, во-первых, к рублю, а во-вторых, к монопольному, за их же счёт, новому обогащению Израиля другими путями.

5. Не одна, конечно, пресса служит этому, а и капиталы, но опять таки нееврейские. Анонимные общества, а в особенности Банки, питаются деньгами и кредитом, равным образом самих же гоев...

Если, далее, торговые и промышленные стачки всякого рода параллельно с размежеванием их внутри кагала, представляют одну из главенствующих тем в талмуде, как синтез эксплуатации иноплеменников, то захват сынами Иуды кредита проистекает отсюда логически, как верховный синтез. “Художественность” исполнения состоит в том, что пресловутый “nervus rerum gerendarum” добывается еврейством через подчинение ему государственного кредита страны, т.е. ещё раз за её счёт с ничтожной либо даже нулевой затратой кагальных средств.

Потребление без производства, иначе говоря, проживание на чужой счёт, есть паразитизм. Будучи же возведённым в систему и осуществляясь путём присвоения кагалом самих знаков обмена гоями своих богатств, он обращается в иудаизм.

Между сложными причинами, которыми обусловливается переживаемый Европой кризис, есть одна главнейшая, новоизобретённая, явная. Она заключается в том, что течение капиталов, предназначенное для питания всего социального организма, отводится по грязным каналам талмуда в пользу немногих вампиров — израильтян. Живительный сок, необходимый для жизни ветвей, отпрысков и листьев, высасывается прямо из ствола дерева чужеядными паразитами. Несомненно, что положение этого рода в разных странах может представлять своеобразные ступени развития. Там твёрдое и прозорливое правительство, здесь энергичная аристократия, ещё дальше — строгая привычка к порядку и коммерческий дух народа встречают натиск еврейства спасительным сопротивлением, или, по крайней мере, ограничивают его сносными пределами. Наоборот, к сожалению, в других государствах недостатки национального характера и колебания в политике, смуты и революции, химерические предприятия и растление в идеях, непригодность общественных деятелей и безнравственность партий комбинируются разом, дабы ускорить и распространить иудейское нашествие.

Прав был Берне, когда сказал, что “всякая страна имеет таких жидов, каких заслуживает...”

Действительно, среди союзников еврейского господства, основанного на тайных обществах, типом которого является собственная организация кагала, как не назвать золота?... Не его ли упрекало язычество в одичании и разврате нравов, а христианство проклинало за расслабление духа и очерствление сердца? Не золото ли искуситель всякой совести. В самом же безмолвии своём не оно ли красноречивейший из ораторов? Не оно ли безграничный владыка человеческих стад?...

Простой, по-видимому, металл, и, тем не менее, всё, что может быть куплено, продаётся либо отдаётся ему.

“Продажный город, как ещё не нашлось желающего купить тебя!...”, — с бешенством, воскликнул гордый Югурта, переступая заставу города Рима, — этой надменной республики, где, привыкнув к грабежу провинций, сенаторы и полководцы столь часто унижались перед золотом, которое протягивал им грозный враг Рима, тот же Югурта.

В наши дни покупатель есть на всё и притом повсюду. Верховный хозяин и повелитель золота, никогда не испытавший его тирании на себе самом, еврей, является обладателем и несокрушимой земной власти.

Золото — важнейший рычаг еврейского могущества.

Иудейские Банки возвышаются в этом мире, как гордыня цитадели, а сильные еврейские банкиры являются настоящими властелинами. И странное дело! Чем выше поднимаемся мы по социальной лестнице, тем это верховенство оказывается более могучим и тягостным. Человек простой, трудолюбивый рабочий видит проносящуюся мимо карету иудейского банкира, не ослепляясь: он даже отворачивается с невольным презрением. Наоборот, человек среднего сословия, разжившийся кулак, замотавшийся фабрикант или купец взирают на эту карету жадными глазами. Прогорающий аристократ ещё более откровенен и с изысканной любезностью кланяется своему кредитору, ставшему его “приятелем”. Наконец, какой-нибудь владелец собственности раскланивается с “великим” банкиром уже как равный с равным. Действительно, банкир поклонился ещё как раб, но это не помешало владетельной особе, обернувшись к своему адъютанту, с печальной иронией заметить: “Вот наши господа!...”.

Могущество золота имеет сходство с владычеством ума в том отношении, что наравне с ним мечтает о всемирном господстве и парит выше отдельных национальностей. Всё должно быть подчинено ему, а оно ни от кого не должно зависеть. Все сферы жизни, а в особенности, её болезненные уклонения, равно как и всякий вообще беспорядок, подлежат его эксплуатации, должны быть данниками усовершенствованного им ростовщичества.

Вообще говоря, двигатель мира и войны, любой службы государственной или общественной, всякого предприятия либо замысла, всяческой власти либо наслаждения, — главная сила в мире, где религиозность угасает, а нравственность осмеивается, конечно, — золото. Ничто иное, увы, не заменяет его, и заменить не может. Золотом коварно заказывается и пускается в ход идея; золото же куёт и оплачивает железо, меч или механизм, предназначенные осуществить её. Царствуя, как повелитель и выражаясь, как тиран, золото повергает к ногам того, кем оно раздаётся, королей и знать, министров и поданных, философов и женщин, старцев и юношей, искусства и науки, законы и понятия, нравы и склонности...

Каждый истекший день придаёт сказанному всё более зловещий блеск, в конечном же выводе убеждает, что золото — это еврей.

Режим иудейских финансистов, если не уничтожает вполне возвышенных стремлений человечества, то сверху до низу потрясает их. На горизонте восходят новые светила, пред которыми бледнеют идеи нравственности. Иные становятся более или менее туманными, а некоторые и совсем невидимыми. Вместо них безумие подражания евреям овладевает умами и производит легко объяснимое понижение общественного уровня.

Раз деньги явились главным центром тяготения и обратились в верховную цель бытия, это роковым образом проникает до отдалённейших глубин социального организма. В такой среде наклонности и призвания размениваются на мелочь, государственный человек становится похожим на биржевого дельца, наука живёт рекламой, искусство впадает в продажность, либеральная профессии вырождаются в эксплуатацию сомнительной честности и с весёлым цинизмом отвергаются старые традиции, а люди, которых они поставляют на общественное поприще, ведут себя, как интриганы, стремящиеся только к наживе.

Если сыны Иуды были царями финансистов во все времена, то никогда в том же размере, как ныне финансы не являлись основанием войны и мира, душой политики и промышленности, равно как всех вообще человеческих отношений; счастьем и покровом семьи; обстановкой всякого положения, отличия или достоинства, всевозможных связей и почестей; увенчиванием любой славы и родовитости. Сверх того, отнюдь никогда раньше это владычество, домашним очагом и цитаделью которого служит железная касса еврея, не сосредотачивалось в кагале столь вероломно, как в наши дни.

По объёму настоящего исследования трудно, к сожалению, войти в подробности проблемы. Предстоит ограничиться тем, что неизбежно для раскрытия беспредельности и глубины деспотизма, которым еврей обязан своему металлу, равно как неподражаемому искусству вызывать его просачивание к себе и, наконец, природному инстинкту, таланту, если хотите, гению, с которым еврейство превозносит оказываемый им кредит над всяким иным величием и уравновешивает так, что поколебать либо низвергнуть этот кредит — значило бы перевернуть мир вверх дном.

Не упало ли современное общество до такого цинизма, что допустило биржу сделаться безапелляционным судьёй народных движений и правительственных мер?!...

Да, — золото владеет миром, а еврей — золотом!...

Если вообще согласен с истиной афоризм habes habeberis, то еврейство как хищническая и неумолимо организованная орда подтверждает его ежедневно. Вовне оно, как губка впитывает золото из сферы, где вращается; внутри себя оно становится всё крепче и внушительнее, потому что ничего почти не расходует за своими пределами.

Еврей больной идёт к врачу-еврею; участвуя в судебном процессе, еврей обращается к адвокату-еврею же; еврей-грамотей подписывается на еврейскую газету, подчас и на жаргоне; еврей-покупатель старается иметь дело с продавцом-евреем; еврей-директор консерватории наполняет её, а затем и оперную сцену евреями; еврей-врач окружает себя еврейскими же ассистентами; еврей-профессор подтасовывает шаббесгоев и заполняет университетские кафедры опять-таки евреями и т.д... А мы, христиане, не хотим ни понимать этого, ни оценивать по достоинству. Мы даже поклоняемся евреям и несём к ним сбережения, сделанные для наших детей. Но ведь у немцев существует даже поговорка: wer sein Geld zumjuden tragt, sich mit eignen Fausten schlagt!...” [8]

Между тем, всякий, кто хочет видеть, может легко убедиться, с какой быстротой разрастаются иудейские капиталы, как нагло сосредоточиваются они в больших компаниях, неуклонно захватывающих все отрасли народного хозяйства, тираннизирующих и деморализующих всё вокруг. Сами же “акционеры” — евреи, “как врачи граяхутъ, трупии себе деляче”!...

Всемирный кагал уже достиг такого положения, что может командировать своих членов в состав того или иного правительства. Он это и делает.

Но, и независимо от сего, проникновение еврейских финансистов в правительство навострилось происходить более точным и ближайшим путём. Рядом с фабрикацией общественного мнения сыны Иуды подделывают как народных представителей порознь, так и целые партии “негодной свободы” либо “народной невзгоды”. Для таких манекенов кагала управлять через евреев и для евреев — основной пункт программы. По взятии же власти эти шаббесгои передают еврейству всё — от финансов до дипломатии страны...

Действительно, представим себе, что ad hoc сфабрикованные Haute Banqu лицо или партия вступили во власть. Поддерживавшие их деньгами банкиры, очевидно, не могут удовлетворяться воздействием на политику издали. В той либо другой форме, а потребуют они раздела власти и непосредственного участия в управлении страной. Тогда наступает захват высших должностей креатурами биржи, а затем и иудаизация министерских постов. Банкиры, в свою очередь, станут толкать их во всякие антрепризы, подмалёванные блистательными красками, но неизменно являющиеся ареной для спекуляций и всегда разорительные для государства. Чрезвычайное развитие государственных сооружений тому характерный пример. Ближайшим же и, кажется, не дурным образцом, в связи с нашим бланком на китайском векселе в 100 миллионов рублей для уплаты контрибуции, на которую Япония изготовила затем флот, устроивший нам же Цусиму, является занятие нами Порт-Артура, вызвавшее сооружение отнятой вскоре японцами маньчжурской железной дороги на сотни миллионов рублей, заимствованные Россией у Франции под учёт дружественного распевания нами Марсельезы... Новые и новые займы, необыкновенное размножение акционерных обществ, усердное возделывание взяточничества через изобильные выпуски “промессов” параллельно с целыми тучами экономической саранчи — акций и облигаций, невероятные субсидии и повсеместная кутерьма хищений, увы, чего только с еврейской ловкостью нельзя извлечь из строительного умопомрачения под иерихонские трубы либеральной прессы, овладев наивным или восторженным народом. А уж если кто способен содрать с одного вола две шкуры, то, без сомнения, дети “избранного” народа, банкиры же его — в особенности. Между тем, пока безрассудные, скажем, “маньчжурские” строительные мероприятия доведут государственные финансы до истощения, Израиль где-нибудь в другом месте успеет, конечно, своих тощих коров заменить тучными...

6. Нарисовать полную картину банкирских махинаций кагала мог бы разве энциклопедический ум. Как Афины и Рим, так и Иерусалим — город единственный во вселенной. Подобно тому, как афинские мудрецы положили основание философскому умозрению, а римские армии развернули все доблести и осуществили чудеса войны, так и завоеватель — Иерусалим воздвиг искусство обогащения на недосягаемую высоту. У него есть свои гениальные люди и смиренные рядовые, неудержимые храбрецы и благоразумные кунктаторы; он умеет вести одну и ту же линию на протяжении веков и в несколько месяцев совершить дело целого столетия. Как и Рим, он владеет собственными правилами тактики и руководящими началами стратегии, особой дисциплиной и нарочитым героизмом. В нём даже больше гордыни, чем в Риме, так что он и сам отнюдь не прочь бросить вызов. Лишь в тот роковой день, когда оскорблённый Рим наносит ему coup de grace и повергает ниц, Иерусалим познаёт, наконец, кто истинный владыка мира!...

На пути эволюции и завоеваний Израиля, его банкиры играют роль главнокомандующих армиям. Деятельность их мозга, знание территории, талант маневрирования, чутьё великих случайностей, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, всё в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

История европейских бирж распадается на два периода: первый, юношеский, открывший “забаву” игры ценами товаров на срок идёт с XVI до начала XIX века; второй, зрелый, изобретя новую игру бумагами, жонглирует, фикциями, торгует мнимыми ценностями, но прежде всего потешается устройством государственных займов и государственных же банкротств, о чём минувшие века и понятия не имели.

Как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное, мировое банкротство с достоверной, однако, надеждой, что им самим испытать его не придётся.

Здесь, впрочем, ещё раз замечается параллель между надменным Альбионом и Всемирным кагалом. Оба они — кредиторы вселенной, а уж никак не её должники. Тем не менее, если англичанин способен чему-нибудь удивляться, то в особенности тому, что шотландец ещё лукавее его самого! И мы знаем, что холодная Шотландия — родина пуритан, таинственная же и неразрывная связь между пуританством и капитализмом — явление бесспорное как в Великобритании, так и в Швейцарии (где им соответствуют последователи Кальвина — и Цвигли), так главным образом в Северной Америке. Отсюда естественно, что если на земном шаре существует страна, где “угнетённое племя” до жалости беспомощно, то ею должна быть, по-видимому, признана именно Шотландия. Jts hard for a Jew to take the breeks off a Highlander!”[9], — говорят сами англичане о её коренном населении, что вполне справедливо не только по свойству его костюма, а и по национальному характеру.

Иное, конечно, замечается в тех странах, где от их имени выдаются даже “гусарские” векселя...

Положение задолженного евреям государства очень просто, хотя и весьма унизительно. Имея внутри себя кагального повелителя, оно вынуждено остерегаться не угодить ему. Положим, биржевой владыка обыкновенно пользуется своей властью с предусмотрительностью и “действует” лишь, когда этого требуют “его выгоды”, но он всегда начеку и зорко следит за любыми совещаниями министров, точно он сам там присутствует либо соединён телефоном. Но что он знает особенно хорошо, так это то, что на таких совещаниях о нём говорят не иначе, как с почтительным страхом. Да и в самом деле, если ещё возможно гордиться званием всемирного кредитора, то нет уж ровно ничего завидного в звании всемирного должника.

С другой стороны, указанный повелитель отнюдь не желает замежевать себя в стенах биржи.

Забавная вещь! Вопреки узко торгашеским своим инстинктам, еврей охотно допускает в себе необыкновенные таланты и для политической карьеры. Между тем дух толкучки кладёт неизгладимую печать на иудейскую политику. Не только на сцене, а и за самыми её кулисами гешефты всякого рода неизменно присутствуют и размножаются, или, лучше сказать, этот дух никогда не бывает более деятельным, чем в тот презренный момент, когда, расширяя поле своих операций, политика позволяет ему проникнуть в самое сердце государственной жизни. Тогда, будучи властителем правительственных тайн уже ни мало не опасаясь боязливой юстиции, еврейство может спекулировать с безграничной свободой.

Обетованная земля в его руках, остаётся лишь собирать жатву!

А чтобы не ходить далеко за примерами, заметим, что ещё несколько десятков лет назад, в одном из австрийских юмористических кагальных листков наряду с другими ядовитыми афоризмами был дан и такой: “если бы и существовали общества страхования государств, то и тогда, разумеется, ни одно из них не согласилось бы принять жизнь Австрии на страх”...

Вдумываясь же во всё изложенное мы не можем отрешиться и от следующих указаний.

Из зловещих талантов иудейского банкира нет ни одного, за которым государственные люди должны бы так смотреть в оба, как за искусством развращения. Там, где есть какой-нибудь его зародыш, как бы он ни был сокровенен, еврей сумеет откопать его и дать расцвесть. Повсюду, где растление нравов стало хроническим, там под усердным жидовским воздействием оно принимает чрезвычайные размеры. Брожение, которое при этом совершается в известных странах, нельзя ни с чем сравнить лучше, как с пышным развитием скромной былинки под влиянием жаркого и влажного климата.

А вдруг узнают?... Но и в этом направлении еврейский банкир располагает страшным оружием — молчанием. Непроницаемость тьмы, которой должно быть прикрыто дело подлога, “девичья” скромность, делающая его невидимым, художество сноровки для уничтожения малейших следов, — таков священный залог, предлагаемый евреем, и небезызвестно, что он останется верен своему обещанию. Да, это коварнейшее существо умеет не изменять другому, чтобы не выдавать и самого себя. Политический разврат, нужно сознаться, отличается высоким достоинство в том смысле, что умеет молчать. Как только преступление совершилось, он, как змея скрывается в глубокую нору, откуда его невозможно достать.

Сказанного мало. Дабы вернее застраховать от нападений и себя, и шаббесгоев, кагал переходит в атаку. Изощряясь в травле непокорных, он с невероятным бесстыдством навязывает им именно те гнусности, в которых сам же повинен. Шантажируя и глумясь, он в своей лжи бывает тем реальнее, чем с большей подлостью успел применить собственные таланты на практике.

Правда, шаббесгоям от этого не легче. Договор с еврейством напоминает сделку о продаже души дьяволу, его нельзя нарушить.

А если какой-нибудь еврейский “трибун” вдруг засверкает более или менее осязательной честностью, пусть этим никто не обманывается: его соплеменники тем блистательнее спекулируют вокруг него, а состояние мозговой зависимости от них вменяет ему в обязанность отдавать всё своё влияние на службу их интересам[10].

Кто, например, не знает, что сыны Иуды, даже не ведущие никакой торговли, приходят, однако, в “священное” негодование перед любыми таможенными пошлинами, как учреждением омерзительным для иудейского космополитизма и преследуемым со стороны кагала вечной ненавистью?!..

Что касается гражданской ответственности иудейских банкиров, то их иммунитет обеспечен здесь в той же мере, как и в области суда уголовного. Действительно, отдавать назад вещь отвратительная для еврея, и тот, кто его принуждает к этому, — последнее из чудовищ! Вот почему он грызётся с осатанелым упорством. Тогда разражаются целые потоки брани, ураганы оскорблений, язвы клеветы, идут открытые подстрекательства на самые крайние меры и на государственные злодеяния[11]. Подобно вулкану в период извержения еврейская пресса изрыгает огонь и серу, отплёвывает грязь, камни и пепел. Иной раз невольно вообразишь себя на шабаше ехидн, одержимых всеми ужасами демонического помешательства...

Где уж при таких условиях пострадавшим думать о вознаграждении за убытки! Им подстать разве скрыться, куда глаза глядят от диких проклятий, которыми “угнетённое” еврейство преследует своих жертв.

Закидывая “счастливую тоню”, еврейский банкир приспособляет и свои гешефтмахерские ресурсы, и биржевую оркестрировку. Весьма нередко задача сводится не к действительному осуществлению предприятия сплошь и рядом заведомо дутого, а лишь к увлекательному замыслу, рассчитанному на осмеяние и ограбление гоев.

Каково изобилие стратегических ресурсов, да и само проворство в захвате обманом раньше, чем появиться свет? Каков гений орудования рекламой? Какова сноровка “раздвигать” само время скоропостижностью операций? Какова обдуманность подготовки набега через разврат и шпионство и каков навык разрушения? Как обильно текут серебро и золото в победоносные руки? Какие удивления, печаль и страх царят среди всего окружающего?!...

Увы, спуск вниз и “выпуск газа” из шара последуют ещё быстрее!...

7. Являясь строго организованными компаниями охотников за гоями, еврейские сообщества разработаны в талмуде принципиально и систематически. Коренным их началом служит правило, что еврей не смеет обманывать еврея, отвечая в противном случае перед иудейским судом, как государственный преступник, а это звание не обещает виновному ничего хорошего. Скрыться от евреев некуда. Они разыщут кого надо и на другом полушарии, а затем накажут его через силы и средства тамошней иудейской общины. Если же, с другой стороны, принять во внимание, что по отношению к гоям любому еврею дозволено всё, то нельзя не уразуметь, каковы бывают результаты охоты.

Общества, учреждаемые иудейскими банкирами напоминают знаменитый эпизод римской истории — битву при Тразименском озере (217 г. до Р.Х.). Консул Фламиний не понимал Ганнибала. Ему, как видно, и в голову не приходила характеристика этого образцового семита, данная впоследствии Титом Левием: perfidia plusquam punica, nihil veri, nihil sancti!” Возможно ли удивляться, что римская армия, увлечённая Ганнибалом, попала в западню — ущелье, выходы из которого лукавый карфагенянин закрыл, а затем вырезал несчастных солдат республики поголовно...

Евреи — ближайшие родственники и преемники карфагенян, выходцев из Финикии, проделывают по сути то же самое, когда горемычных акционеров заманивают в ущелья биржи, сулят горы золота и чудеса в решете, не прочь даже уверить, что и уплаты денег не потребуется... Увы, “резня” не заставляет себя ожидать. И если не новый Ганнибал, то конкурсное управление либо “администрация” из адвокатов-шаббесгоев, а то в большинстве и из самих же евреев явится палачом!

Таким образом, идёт ли речь об армиях и военных предприятиях или об иудейских капиталах и спекуляциях, проделки семитизма всегда одни и те же. Над потоком столетий грандиозная эпопея второй пунической войны (“bellum maxime memorabile”, — называет её Тит Ливии) протягивает руку современным грабительствам.

“Министерство, где правит еврей, дом, в котором он держит ключи от денежного сундучка и хозяйства, администрация или интендантство, где какой-нибудь отдел вверен евреям, университет, где евреи терпимы, хотя бы как факторы или как заимодавцы денег студентам, являются, без всякого сомнения, столькими же Понтийскими болотами, которые необходимо осушить. Ибо по старинной пословице ястребы слетаются туда, где есть мертвечина, и лишь там, где происходит гниение, извиваются черви”-. (Herder. — Ideen zur Geschichte der Menschenheit).

Консорциумы, синдикаты, картели и тресты новы лишь по нынешним названиям. В действительности же они известны сынам Иуды давным-давно. С научной тщательностью разработаны в талмуде хазака или хазука и мааруфия. Первая — монополия имущественная, вторая, — так сказать, политическая. Мааруфия даже идёт дальше того, что заключают указанные современные термины. Это слово халдейское и выражает отношение кошки к мышке. Монополия заигрываний, мааруфия (наравне с хазукой), приобретается в кагале и даёт купившему её право плясать с данным представителем власти гривуазный кэк уокк [12] на славу и веселие Израилю.

“Я знаю страну, где еврейское население многочисленно, но, где, наряду с этим, крестьяне на собственной земле, ничего не называют своим. Начиная с постели и кончая ухватом, вся движимость принадлежит еврею. Скот в стойле принадлежит ему же, и крестьянин за каждую собственную вещь вносит наёмную плату тому же еврею. Крестьянский хлеб на поле и в овине — собственность опять токи еврея, который и продаёт мужику его же хлеб, семена и корм для скота осьминами...” (Бисмарк).

Такое положение вещей является прообразом для всякой страны, которая позволит еврейству захватить власть и укорениться. В том или ином виде мы уже и наблюдаем это по всюду.

Налагая руку на грозное могущество денег, евреи оставались доныне терпимыми хотя и крайне опасными гостями народов. Шаг за шагом они успели обездолить своих благодетелей, стать на их место, присвоить себе их вольности и обосноваться везде, где есть нажива или влияние. На развалинах древней аристократии, которая, по крайней мере, была национальной они создали бродячий феодализм железной кассы. Но аристократия этого последнего рода, не имея за собой, как прежняя, ни блеска и заслуг, ни пролитой за отечество крови, отметила себя лишь финансовым пиратством, “набегами конкурсов” и художественными плутнями биржи...

Видоизменения иудейских мероприятий по форме либо размеру не влияют на существо. Так или иначе применяется талмуд, для жертвы безразлично, потому что в итоге наступает рабство либо самая погибель гоев...

Теряет ли человек силы на жизненной борьбе, в это же мгновение близь него оказывается жид подобно тому, как в равнинах южной Америки невидимый дотоле кондор внезапно бросается на раненого коня прежде, чем он испустит последний вздох... Закутит ли маменькин сынок — еврейские ростовщики, сводники и бриллиантщики тотчас же сбегутся со всех концов, чтобы помочу ему разориться, как можно скорее. С каким соревнованием и с какой “любовью” к юноше поведут они свой предумышленный, кагальный гандель, делая вид, будто друг о друге понятия не имеют?!...

Надо ли устроить застрахование — “со своим поджогом” или потопить корабль в открытом море, дабы воспользоваться страховой премией за товары, которых на нём никогда не было, сыны Иуды оборудуют и эти гешефты. При “благоприятном” ветре через пропойцу-шаббесгоя, страховой же агент-еврей пустит красного петуха с соседней, нигде не застрахованной усадьбы... От таможенных чиновников в Бразилии либо в Мексике “талантливые” израильтяне добудут подложные грузовые документы, всё устроят так гладко, исчезновение корабля, пожалуй, со всем экипажем произойдёт столь естественно, что страховому обществу ничего не останется, как уплатить за все убытки, в том числе и за те слитки золота, которые остались... в волнах океана.

Ястребиным взором наметив “дельце”, которое можно пустить в ход, еврей быстро организует комбинацию и завершает выбор союзников. Из этих последних одни являются прямыми “доверенными”, другие же — только влиятельные люди, но для “операции” нужны их имя и поддержка. С первыми толковать нечего, известная часть добычи определяется в их “законную” пользу без дальних слов. Наоборот, по отношению ко вторым необходима сноровка и дипломатия. Как, например, заручиться герцогом X., генералом Y., либо крупным взяточником Z?... Но талмид-хохим знать не хочет препятствий. Справки из под руки уже доставили ему кое-какие сведения, так что в самом омуте житейских невзгод своего “простофили”, он твёрдо рассчитывает найти преданного соучастника. Однако, это только начало. Зайдёт ли вопрос о том, чтобы ослепить или усыпить, обольстить или совратить — извивы змеи ему одинаково присущи. Он сумеет и заманить и увлечь. Преодолевая опасения как самой жертвы, так и предостережения её близких, он способен достигать такого господства над человеком, когда обманываемый видит и слышит глазами и ушами только своего “псковича”. Да, иудейский банкир знает, как проделывать и это дельце. Поэтический жар речей, симуляция дружбы, энтузиазм высшего гешефтмахерства, воззвания глубокими переливами голоса к самым жгучим страстям, немедленные посулы денег, все эти средства вводит он с невероятным цинизмом и превосходством. На пути развития данного явления приходится наблюдать, что целый круг лиц испытывает потребность пасть ниц перед могущественным представителем “Haute Banque”. Встречая его, так сказать, в состоянии концентрации, когда он сверкает уверенностью и невиданным полётом замыслов, кидает своим поклонникам и врагам обиды с такой же ловкостью, как профессор фехтования наносит удары шпагой, обязательно импровизирует ложь, плутует и увлекает, издевается и мистифицирует, одним словом, воссоздаёт знаменитый тип халдея былых времён, общество, а то и целая страна принимает его за существо необыкновенное, чуть не за полубога.

Едва ли когда-нибудь удастся нарисовать эти сцены финансового гипнотизма во всём их драматическом колорите. Калиостро, тоже еврей, не мог лучше проделывать вызов чьей-либо прославленной тени, чем иудейский же “заклинатель” — банкир набрасывает “зайчиками” видения ослепительной роскоши. “Бессмертный” чародей должен трепетать от радости и, вне всяких сомнений, мог бы сказать себе, что его гений не умер вместе с ним...

Так или иначе, но кагальная mise en scene не идёт прахом. Околдованная жертва более не сопротивляется, стоит лишь покончить с ней. Приглашенная в кабинет, а затем, пожалуй, и в чудные гостиные банкира, эта щука, возмечтавшая стать котом, поражается неслыханным великолепием, сокровищами всемирной культуры, произведениями искусства всех времён. Сияние и блеск кружат ей голову, а опьянение золотом до такой степени овладевает ею, что она уже не принадлежит себе. Щука согласна на всё. Она будет “фарширована” на первых же строках объявления о задачах и средствах нового предприятия; в учредительных собраниях она явиться одним из корифеев, по крайней мере, немых и декоративных. Затем она не преминет, конечно, удостоить своим присутствием совет нового “благодеяния” отечественной промышленности, а в заключение незапятнанным ещё именем либо внушительным положением своим не замедлит прикрывать жидовские затеи. “Учредитель” же банкир, со своей стороны, не позабудет извлечь из этой щуки всё, на что она ещё пригодна, манипулируя ею perinde ас cadaver.

Как правильно заметил Эдгар Кинэ, папы успели поработить епископов, т.е. аристократию католической церкви, через монашеские ордена, т.е. демократию клира, а орден — путём учреждения и организации преторианской гвардии sui generis, каковой явилось “Общество Иисуса”. Увы, папы вели расчёт без всемирного кагала. Сынам же Иуды несколько более опытным удалось не только биржевыми спекуляциями запятнать и погубить самих иезуитов, как уже, впрочем, за несколько веков раньше было проделано с орденом тамплиеров, но своим талмудическим кредитом надеть мёртвую петлю и на “непогрешимое” папство.

На пути эволюции и завоеваний Израиля его видные банкиры играют роль главнокомандующих армиями. Деятельность их мозга, близкое знание территории, редкий талант маневрирования, чутьё великих случайностей, смелость решений, забота о мельчайших деталях, ясная, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, всё в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

И пусть это поймут хорошенько! Всякая борьба против еврейства, которая в свою первооснову не положит глубокого изучения его свойств, сил, специальных познаний и сноровки, будет на первых же своих шагах осуждена ни бессилие и послужить, разве, к тому, чтобы дать ему вид ещё большей непобедимости.

Иудейский банкир — прежде всего, испытанный чародей. Идёт ли вопрос о том, чтобы двинуть слабое правительство на заключение нового займа? Красноречиво и убедительно, с поражающей логистикой раскроет он государственные затруднения и ту лёгкость, с которой путём “необходимой” меры следует придти на помощь безотлагательно и упростить всё.

Как тонко поспешит он улыбнуться в ответ на колебание министра финансов и с импонирующей иронией устранить его возражения?! Как в особенности хитро вносит он в переговоры своё биржевое величие, как умеет кстати показать свою мощь, всемирные связи, целые синдикаты, уже готовые образоваться под его управлением, такой финансовый рынок, все нити которого находятся в его распоряжении! На этой откровенной выставке его власти царствуют, однако, условная и таинственная безопасность и лишь его же неограниченный авторитет.

Ничего нельзя сделать помимо него, и самое доверие к финансам государства в его руках; по своему произволу, ровняет он и поднимает ренту; всякая же попытка выпустить заём без его участия или посредничества и не на предложенных им условиях — сущая химера; “толстые карманы”, как и “шерстяные чулки”, давно разучились двигаться без его указки, а если и явятся в государственное казначейство, то не иначе, как под его руководством!...

Как всякий порок, так и ненужный заём имеет свои соблазны и мимолётные чары, свои софизмы и теории. Да и еврейский банкир видит, что через немного времени к нему же опять постучатся в дверь. Превращаясь в болезнь хроническую, т.е. неизлечимую, бесшабашность этого рода влечёт за собой нищету и позор. Грабительство и рабство следуют за ней безотступно, а цепи, наложенные банкиром, становятся всё более тяжкими, пока не настанет день, когда уже целый народ воскликнет: “Вот наш Владыка!”

К такому именно результату и стремится всемирный кагал. Могущество Израиля, равно как и сама еврейская нация, представителями которых являются банкиры, желают покорять и господствовать не иначе, как на правах признанных повелителей...

8. Располагая достаточными средствами для производства рекогносцировок, иудаизм с уверенностью “помогает своему счастью”. При учреждении плутовского акционерного предприятия, еврей явится если не инициатором, то, по крайней мере, организатором; он выработает задачи нового общества, проведёт устав, подтасует членов правления, погонит на бойню стадо акционеров, изобретёт и осуществит всё к лучшему в этом лучшем из миров; станет говорить и действовать больше, чем кто бы то ни было, и, тем не менее, сумеет перенести ответственность на других, оставив за собой лишь самые крупные барыши.

На собраниях акционеров и по языку и по авторитету он прямо не досягаем. У него даже есть нечто импонирующее, и какое-то веяние светоносного величия украшает его чело, а то выражение могущества, с которым он держит в руках устав или доклад, невольно заставляет мечтать о пророке, возвещающем новое откровение... Нет ни противоречий, ни рассуждений; резолюции вотируются единогласно. Жалкое и робкое возражение само же себя подняло бы на смех в таком собрании. Не удивляйтесь, однако, тому, что он мгновенно ускользнёт с проворством заправского фокусника. Дело идёт, например, о принятии решительного, но компрометирующего постановления. Он признаёт таковое необходимым и даже сам подсказывает. И вот “акционерное” собрание открыто... Но в известный момент, “будучи вызван по неотложному делу”, он вдруг исчезает. Что же делать? Пусть проведут операцию без него; нельзя терять ни минуты! И всё так хорошо настроенное скользит, как по маслу, а “заведённые” автоматы продолжают действовать неуклонно и в его отсутствии... Лишь когда пробьёт час суда, тогда только поймут, зачем он скрылся. Но он будет вправе сказать “меня там не было!...” По французской поговорке, это называется tirer le diable par la queue”.

На болезненной почве предприятий недоношенных и худосочных либо самим же кагалом изувеченных, расцветает и еврейское “учредительство”, нередко рассчитанное уже на дела, явно обманные, а то и вовсе несуществующие, причём необходимым соучастником и важнейшим пособником, без сомнения, является “освободительная” пресса.

Во имя кагальной свободы еврейство в первую очередь и повсюду истребляет супостатов, да ещё так, чтобы они впредь показываться не осмеливались. Иудейские бюро объявлений — прямой к тому путь. И мы видим, что тогда как еврейские газеты богатеют и размножаются, независимые издания, лишаясь объявлений, гибнут одно за другим. Этого мало. Прославляя гешефты и таланты “избранного” народа и предавая ему всё материально ценное, жидовская печать забавляется над гоями в двух направлениях. С одной стороны, кагальные газетчики отравляют всякие идеалы, утешая читателей азартом, порнографией, сводничеством и панацеей “606”, а с другой, под флагом любви к народу и к величию демократии торгуют социальной революцией, как заведомо смертельным ядом для всех учреждений, ещё способных противостоять “угнетённому” племени.

Для самих же евреев есть книга “Сефер-Гаюшор”. Она претендует на очень древнее происхождение и на такую важность, что её чтением можно заменять обязательные и срочные занятия Торой (Пятикнижием) для торговцев и путешественников из евреев, не располагающих временем, чтобы изучать Тору. На странице 100-й этой книги (см. издание 1874 г, в Варшаве) в назидание правоверным израильтянам повествуется, что один из сыновей патриарха Иакова, Иосиф, проданный братьями в Египет, стал там первым при фараоне лицом и, воспользовавшись семилетним голодом, привёл коренное население “за его же счёт” в такое состояние, что не только оно лишилось всей своей движимости и недвижимости, но и самого же себя закабалило в рабство. Вместе с этим, отца его и братьев Иосиф поселил в самой лучшей части страны, а из отобранного у египтян золота и серебра семьдесят два кикара (кикар около 3.000 руб.), равно как множество драгоценных камней, разделил на четыре доли и припрятал на будущие времена, т.е. для грядущих поколений “избранного народа”, у Чёрного моря, на берегу Евфрата, в дальних пределах Индии и Персии. Всем остальным золотом Иосиф наделил своих братьев, невесток и их домочадцев, так что в сокровищницу фараона поступило всего двадцать кикаров. Таков государственный идеал сынов иуды, на утешение гоям...

Увы, мы никогда бы не кончили, если бы решились продолжать. Особым же “любителям” еврейства и его дарований мы рекомендуем недавно появившееся в Германии чрезвычайно вразумительное исследование профессора Зомбарта “Die Juden und das Wirtschaftsleben”. От этой мудрой книги трудно оторваться, но и нельзя не придти в ужас...

Тем не менее, растворив Францию в Иерусалим, кагал принялся и за другие страны!

9. Рассуждая на изучаемой почве далее, необходимо признать, что центром тяжести иудейского “творчества” является превращение действительных, реальных ценностей в сомнительные или мнимые и наоборот. Как в самом деле понимать иначе параллели биржевой игры закладными листами и облигациями земельных банков и городских кредитных обществ рядом с “оркестровкой” вспучивания курсов на бумаги трансатлантического треста и гондурасского займа либо на “промессы” Панамы?!..

Только приурочив публику к ценностям “воздушным”, эфемерным, акулы и удавы биржи, в огромном большинстве евреи, могут закидывать “счастливые” тони главным образом на “учредительстве” либо на расширении дутых, а то и прямо мошеннических операций через выпуск новых либо привилегированных акций, дополнительных облигаций и т.п. Между тем, именно эта область приносит Израилю такие “урожаи”, о которых не снилось и в земле Ханаанской.

Наряду с этим, повелитель биржи — тайный союз главенствующих банкиров распределяет между своими членами в исключительную для каждого эксплуатацию не только сферы, территории и категории кредита, торговли и промышленности, но и целые страны, хотя бы, скажем, по организации государственных займов и... банкротств.

Химера греческой мифологии была козой с хвостом дракона. Гешефты детей Израиля с их внутренними судорогами и прыжками, равно как с внешними опустошениями, не в этой ли химере должны найти свою эмблему?!..

Сталкиваясь с еврейством, арийское общество заражается и его недугами. Гои, в свою очередь, начинают, завидуя кагалу, мечтать о преумножении своего состояния счастливыми комбинациями. Горестная популярность счётов “on call” уже сама по себе служит тому порукой. Но, одно дело определить пороки чужой расы и совершенно другое — усвоить её способности. Пытаясь спекулировать, доверчивый и несведущий ариец является для биржевого охотника предпочтительной дичью. Здесь мы до некоторой степени наблюдаем повторение того факта из жизни хищников, что раз отведав человеческого мяса, они уже навсегда становятся людоедами. А еврею именно присуще то дьявольское проворство, которое необходимо для возбуждения алчности к наживе — лучшего средства снять с жертвы последнюю сорочку. Естественно, что, застряв на бирже, ариец становится лёгкой добычей иудейского ажиотажа. Этого мало. В самой заразительности своих дьявольских инстинктов еврей находит как неиссякаемый источник обогащения, так и необъятность другого сорта “побед”. Разврат в семье и школе, хищения и подлоги в должностных областях, шарлатанство в политике, сокрушающее иго государственного долга, нашествие иностранцев, скандалы всякого рода, отчаянные бедствия, все виды позора настигают и разъедают алчную страну. В истощении же её материального благосостояния и крушении идеалов обнаруживаются симптомы смерти.

Кагалу ничего большего не требуется. Он разрастается и живёт на останках своих жертв.

Самым же, быть может, плодовитым иудейским ганделем в политико-биржевой сфере является инструментовка Haute Banqu бурь испуга и смятения. Нет более совершенного средства реализовать на бирже “гениальные” барыши. Успех бывает тем поразительнее, чем еврейские финансисты шире двигают в дело свои международные ресурсы.

Симфонии бурь поручаются мудрейшим талмид-хохимам и разыгрываются с неподражаемым мастерством. Сперва состоящие на содержании у банкиров газеты распускают лишь тревожные слухи. Затем выступают на сцену уже вполне точные факты передвижения войск, дипломатические осложнения, угрожающие ноты... Иудейская пресса гремит воинственными предсказаниями, трубит в атаку.

Уже под влиянием этих комбинированных ловушек биржа начинает волноваться, курсы падают, публика теряет голову... Вдруг, страшная телеграмма, и всё погибло!... Грозное понижение ниспровергает все ценности... И какая превосходная жатва! Сама Земля Обетованная не давала ничего прекраснейшего!...

Правда, через несколько дней заговорят о гнусных проделках и о подложных депешах; осмелятся даже взывать к закону для пресечения подобных плутней. Закон?... Какая нелепость! Да разве возможно представить себе в парламентской стране такого наивного хранителя печати (министра юстиции), который решился бы начать уголовное преследование? Он был бы разбит, как осколок стекла и на собственных невзгодах выучился бы размышлять о хитросплетениях кагального паука и о биржевых гамадриадах.

10. Консерватизм и единообразие явлений в иудейской среде обусловливают тождество результатов. Так, по поводу надменности “главного редактора” еврейской газеты и подхалимства её ничтожного репортёра нами были сделаны замечания вполне уместные и относительно других разновидностей “вечного жида”. Различия, их отделяющие — ничто иное, как стороны одного и того же индивидуума, проявления единой природы. Между олимпийской гордыней первого и лакейскими улыбками второго идёт восходящая и нисходящая цепь. Удача, деньги и влияние быстро присвоят грошовому репортёру наглую повадку главного, и, наоборот, этот последний также скоропостижно вернётся к льстивым заискиваниям “лапсердачного” времени. Буквально такую же картину дают нам еврейские интонации на бирже и в политике. Нет различия по существу между зайцем и удавом биржи, разумеется, кроме самого масштаба операций, как его не усматривается между политическим сыщиком из евреев и лордом Биконсфильдом...

Наряду с изложенным, в иудейских операциях замечается и следующее. Нуждаясь чрез расширение горизонтов в безграничном увеличении средств, между прочим, на содержание всё возрастающего количества рабов, и согласно с этим координируя свои затеи рационально, еврейство логически вынуждается и к размножению своих соглядатаев. Контингентом рядовых иудейской армии в этом направлении являются странствующие приказчики, затем её офицерский корпус образует адвокатура, а к генеральному штабу относятся сильные мира сего, так либо иначе прирученные кагалом.

Разъезжая по стране, коммивояжёры выясняют, куда и сколько может прибыть для охоты за гоями новых транспортов израильтян, равно как намечают, кто из местных торговцев либо промышленников может быть искоренён немедленно через закрытие кредита и подтасовку конкуренции в лице шаббесгоев, а кого предстоит уничтожить измором, путём обратного метода, т.е. облегчением кредита и даже обещанием утроить через артистов, кагальных же адвокатов, “несчастное” банкротство. Впоследствии, где надо открывается комиссионерство или отделение еврейского банка и, наконец, воздвигается синагога как увенчание торжества Израиля.

Ожидовление адвокатского сословия — увертюра и суррогат иудаизации суда. Кагал стремится властвовать обманом и разграблением, но безнаказанно. Для этого надлежит нейтрализовать, а вслед затем и подчинить суд.

“Гениальным” этому иллюстрированием служит мало, к несчастью, понимаемый гоями доныне процесс Дрейфуса.

Еврей от природы — фактор. Отсюда вполне естественно, что он не забывает о факторстве и как адвокат. Комиссионная и “наблюдательная” деятельность иудейской адвокатуры не только общеизвестна, но и заразительна, а другие евреи тому же всемерно содействуют. В виду этого подобно зайцам на бирже, промышляющим наряду с маклерами, мы наблюдаем и вольнопрактикующих шаббесгоев-коммиссионеров на разных ступенях до области сильных мира сего включительно. Без таких соучастников кагал не мог бы, конечно, и мечтать о том, чего достиг в наши дни.

Тема, сюда относящаяся, расцветает главным образом в сфере концессий и на парламентской ниве, но, к сожалению, может быть здесь только намечена, хотя и достойна проницательного анализа, так как именно в ней лежит центр тяжести опаснейших замыслов еврейства.

Что же касается адвокатуры, то крайнее ожидовление её, например, в России открыло сынам Иуды возможность лишать защиты на суде даже обвиняемых в “погроме”, т.е. тех внезапно настигнутых кагалом русских людей, которые среди разгара еврейского бунта 1905 г. втайне, заранее, предательски подготовленного, снабжённого браунингами и бомбами и кинувшегося на растерзание нашей родины, восстали беспомощные и безоружные для её спасения. Евреи же не только принимали всяческие меры к преданию “погромщиков” уголовному суду без защиты, но и, объявляя себя пострадавшими, посылали обвинять их целые десятки ядовитейших представителей своей жидовской и шаббесгойской адвокатуры.

Прикрываясь сочувствием к “угнетённому” племени и отождествляя его победу с расцветом русской свободы, такие шаббесгои в действительности руководствовались другими, более звонкими мотивами. Торговля и промышленность, железные дороги и кредит, биржа и пресса, общественная и политическая деятельность завладевают Израилем неотвратимо и беспредельно. Свобода “без чеснока” становится немыслимой. Ясно, что преуспеть в карьере и даже существовать в адвокатуре нельзя иначе, как питая нежную склонность к жидам. И вот наблюдение ясно показывает, что русская адвокатура, как и сама национальная печать, приговаривается кагалом к смерти. Уже в настоящее время адвокатская практика повсюду сильно зависит от “избранного” народа. Некоторые же её категории, например, risum tene-atis, бракоразводные дела, а в особенности, конкурсы и администрация, почти всецело захвачены евреями. Представляя наилучшую, пожалуй, территорию для иерихонского соглядатайства, а затем и для радикального истребления русского купечества, равно как для пожирания русских фабрикантов, конкурсы и администрация распространяются эпидемически. Но тогда как, имея по иудейскому замыслу, задачей превращать подлинных кредиторов в подставных и наоборот, конкурс требует хотя бы грошового удовлетворения для своих клиентов. “Администрация” есть учреждение для той же цели, но высшего порядка. Еврейский идеал заключается в том, чтобы, формально действуя от имени подлинных кредиторов, на самом деле оставлять их через “администрацию” вовсе не при чём наравне, конечно, с самим хозяином предприятия, для восстановления операций которого администрация будто бы учреждается. Злоупотребляя именно этим и откладывая удовлетворение кредиторов в какой-либо доле на неопределённое время, “администрация” открывается подчас на основании фальшиво преувеличенного актива и преуменьшенного пассива баланса, а по открытии немедленно переставляет регистр, извращая актив и пассив в обратных отношениях. Сверх того, под видом пользы делу администраторы, скупая под рукой претензии и подтасовывая собрания кредиторов, так сказать, сами же себя нередко уполномочивают закладывать и продавать имущество администрации, равно как для неё и от её будто бы имени кредитоваться вновь, а затем сами же на фальшивых собраниях одобряют и утверждают вредные для кредиторов результаты. Опасаясь не получить в конце концов ничего, настоящие кредиторы оказываются в необходимости уступать свои претензии по чем бы то ни было или хозяину предприятия или в большинстве случаев администраторам, каковые сплошь и рядом бывают представителями “избранного” народа в оркестре с его же адвокатами. Не мешает заметить, что многие адвокаты евреи специализировались на администрациях ещё и в качестве юрисконсультов точно так же, как и при торговых фирмах вообще, которые, изумляясь перед иудейскими талантами, предпочитают евреев русским, сами же евреи-коммерсанты. русских адвокатов и подавно знать не хотят.

Такова одна сторона вопроса, другая, политическая, была, как известно, освещена в столь же печальных красках перед русскими законодательными учреждениями. Тем не менее, вопрос ещё далеко не исчерпан. Проникая во все слои населения и располагая, — как организованная умственная сила, большим влиянием, адвокатура не должна оставаться вне надзора власти, а потому иудаизация адвокатуры, как факт грозный, требует глубокого и всестороннего исследования. Если надо пресечь иудейскую деятельность в прессе и на кафедре, то едва ли менее настоятельно обуздание кагальной адвокатуры. Будучи сплочённой и распространяясь на любые классы общества, адвокатура эта деморализует всё вокруг, а потому должна быть поставлена в не менее суровые условия, чем иудейская пресса. Ещё римляне поняли, что право толковать законы мало уступает праву издавать их вновь. Памятуя же о талмудической подготовке евреев, равно как и о том, что извращение буквы и разума чужих законов с точки зрения кагала исполнению не подлежащих, оказывается излюбленной специальностью “угнетённого племени” и рассматривается им, как обязанность, подвиг и тождество. Нельзя не видеть, что запрещение иудеям доступа в адвокатуру — вопрос не только национального достоинства, а и безопасности России.

Мероприятия по этому предмету настоятельны, особенно, когда мы видим, что в Москве, пожалуй, более половины, а в Петербурге около трёх четвертей адвокатуры уже состоят из евреев либо шаббес-гоев, чего ни в какой стране более нет. Когда, сверх того, адвокаты-иудеи в большинстве стремятся не к одному только обездолению русских конкурентов, а и к злостным талмудическим стеснениям самого их рекрутирования. Таким образом, промедление угрожает явной опасностью захвата кагалом всей адвокатуры в своё исключительное владение. Но это равносильно монополии еврейства на отправление правосудия. А так как без справедливого суда никакое государство существовать не может, то и неизлечимое заражение судебного ведомства иудейской отравой было бы нравственной, а затем и политической гибелью нашего многострадального отечества.

Изложенное, уже само по себе, знаменательно и непререкаемо. Однако, тяжкие опасности, из сего проистекающие, при условии, что “правовой порядок” требует, как уверяют сыны Иуды, выделения не только в делах прессы, а и во всех явлениях социальной жизни, главенствующей роли суду, — достигают наивысшей грозности вследствие ещё одной, далеко немаловажной, особенности в лютом характере еврейства. Забава его “мероприятий” направляется прежде всего к тому, чтобы они были учиняемы “на точном основании существующих узаконений”. Здесь, соревнуясь друг с другом, члены “избранного” народа раскрывают подчас ни с чем не сравнимые дарования.

Талмудическое искусство извращать закон так, чтобы придавать ему обратный смысл и по содержанию его же текста доказывать запрещение дозволенного либо разрешение воспрещённого, достигает бесподобного расцвета, принося “премудрому” кагалу изысканнейшие плоды биржевых оранжерей...

Арийские же народы остаются беззащитными. Не только нет законов, карающих иудейское творчество, когда оно изощряется в обездолении многих людей и даже целых государств, но ни один парламент не дерзает хотя бы коснуться деяний этого рода.

Что же относится до самых методов гешефтмахерства и его безнаказанности, то кагальный разврат не ограничивается каким-либо обыденным, а нередко требует, в наши дна, уже махрового триумфа.

Давно замечено, что чем выше станете вы подниматься по социальной лестнице, тем всё чаще сыны Иуды будут перебегать дорогу. Здесь, между прочим, коренятся источники такой системы мероприятий финансового ведомства, когда под замысловатым предлогом “воспособления отечественной торговле и промышленности” коммерческие фирмы делятся в стране на овнов и козлищ. Забавные, даже невероятные легенды цитирует автор этюда “С.Ю. Витте и падение русского государственного кредита”. Но если гонимым акционерам остаются в этих случаях лишь глаза для слез, то не очень завидна и роль большинства акционеров покровительствуемых. Правда, излюбленные финансовым ведомством предприятия субсидируются казёнными заказами, а то и просто миллионами. Но и это не ведёт к добру. Разоряя конкурентов, благодетельствуемые фирмы деморализуются и расхищаются собственными заправилами. Желая спасти прежние субсидии, но будучи приводимо к необходимости продолжать их, министерство берёт такие фирмы под свою опеку, т.е. за свой счёт. Увы, командируемые в состав правления чиновники оказываются неспособными к ведению крупных, да ещё и запутавшихся предприятий. А если, сверх того, в деле участвуют (что почти неизбежно) сыны “угнетённого” племени, то ход событий превращается уже в оффенбаховскую трагикомедию.

Явившись только с правом veto, чиновник, подстрекаемый евреями, фактически становится директором-распорядителем. Заблуждаясь в способах достижения предуказанного результата, чиновник оказывается в невозможности раскрыть истину перед акционерами и, однако, гипнотизируемый еврейством, сам настаивает на дальнейших субсидиях. А когда станет уже немыслимым определить, что в данном положении было унаследовано от прежней дирекции и что проистекает из распоряжений казённого чиновника, тогда сыны Иуды успевают всю ответственность перенести на главнокомандующего, т.е. на министерство финансов, себя же превратив в его непорочные жертвы.

Среди таких условий отнюдь не гешефтмахеры — евреи, а само министерство становится, наконец, вынужденным подыскивать меры, чтобы, как говорят китайцы, “спасти лицо”. Отсюда в апофеозе — смешение иудейских деяний с мероприятиями финансового ведомства, бесплодные попытки выйти из беды через переименование старых учреждений в новые, якобы им чуждые, и кормление казной целых иудейских полчищ либо министерских агентов, а в заключение, ликвидация кагальной потехи с огромными убытками для страны, равно как с новым обогащением из её кассы членов “избранного” народа. Что и требовалось доказать!

11. Случается, впрочем, что эта кагальная симфония варьируется как бы для того, чтобы показать всю безграничность нашего... великодушия. Торгуя мнимыми, “воздушными”, дутыми ценностями, еврейство прежде всего забавляется устройством государственных займов и государственных банкротств, о чём минувшие века понятия не имели. С другой стороны, как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное мировое банкротство с достоверной надеждой, что им самим испытать его не придётся. В новейшее время художественность кагальных мероприятий наряду с эксплуатацией государственного банка, кое-где и с его арендой (напр, во Франции, отчасти в Австрии и даже в Германии), равно как параллельно с монополизированием кредита страны через государственные займы, а также ипотечные банки достигла, наконец, и вновь изобретённого усовершенствования, именуемого репортом[13].

По талмуду первоисходный долг “избранного” народа — оперировать так, чтобы это ему ничего не стоило. Репорт блестящее воплощение данной идеи. Дело в том, что при ликвидации урожая, особенно в странах земледельческих, как Россия, частные банки нуждаются в капиталах, которыми не располагает и государственный банк без временного выпуска новых кредитных билетов, что, как известно, требует дополнительного обеспечения золотом. Отсюда — необходимость временных займов, хотя бы в замаскированной форме и лишь на бумаге. Среди таких условий за известный процент и “приличное” комиссионное вознаграждение, иностранные банкиры кредитуют государственный банк золотом на период означенной ликвидации. Банк же через специальные ad hoc выпуски кредитных билетов подкрепляет кассы частных кредитных учреждений путём переучёта векселей, ими для сего учтённых. Теоретически предполагается ликвидировать всё это по окончании хлебной компании. Но для России в особенности такая теория непригодна, ибо сроки, назначаемые иностранными банкирами, короче периодов “развязки” у нас с хлебами, да и государственному банку нельзя без потрясения рынка внезапно извлекать из народного обращения сотню-другую миллионов рублей. Посему требуются отсрочки, и за границей, очевидно, не безвозмездные. Всё это обходится государственному банку тем дороже, чем искуснее удавы и акулы биржи играют русским кредитом. Результатами же пользуются преимущественно евреи — содержатели частных коммерческих банков внутри страны. А если, бесстыдно “помогая своему счастью”, какой-нибудь из этих банков потеряет хотя бы и весь свой акционерный капитал через хищничество собственных заправил и противозаконность операций уже далеко не с одним хлебом, то и тогда ему не следует терять надежды. Казна опять придёт с “воспособлением”...

Всё сказанное раскрывает, впрочем, только одну сторону вопроса, а есть и другая. Не касаясь чуждых нашей задаче, многосложных проблем о бумажно-денежном обращении, равно как о моно— и биметаллизме, мы обязаны указать, однако, на логическую зависимость репорта от золотой валюты. Ею обусловливается как обеспечение дополнительных выпусков кредитных билетов, так и платежи золотом же по государственным займам. Между тем, при неискусном ведении финансового хозяйства и превосходной осведомлённости близких к финансовому ведомству иностранных банкиров их тирания истощает всякое терпение. В мире кредита нет большей ошибки, как сделать врагом того, кому сперва официально поручали представительство своих интересов. Подчиняясь естественным законам, народное хозяйство испытывает на себе последствия их нарушения. Важнейшим же из таковых является потрясение кредита страны, которая бывает вынуждена исполнять par raison de force то, о чём не позаботилась вовремя, per force de raison. Располагая колоссальными связями в мире финансов и в дипломатических сферах, владыки биржи создают для больного народного хозяйства la pluie et le beau temps и, незаметно даже для министра финансов, могут, когда захотят, привести его к конкуренции с самим же собою. Значит, нечего удивляться факту, что еврейскими банкирами специально для утешения нашего отечества придумана “репортная” операция sui generis. Благодаря ей иностранное золото передаётся частным банкам — заёмщикам не прямо, а через государственный банк. Но так как у него есть и особые счёты по государственным займам, хищные заграничные банкиры, не долго церемонясь с нами, оставляют “репортное” золото у себя для оплаты обязательств России по государственному кредиту. Таким образом, репорт совершается лишь на бумаге. Иными словами, являясь бланконадписателем за частные, в большинстве иудейские банки, на всём пространстве России, кредитуя их для эксплуатации её же целыми полчищами других сынов Иуды, неся значительные расходы по этой крупной операции и уплачивая иностранным банкирам, в свою очередь евреям, конечно, миллионы рублей за проценты и комиссию по репорту, русский государственный банк получает обыкновенно из-за границы вместо золота одни лишь талмуд-гусарские счета...

Этого мало. По логике вещей, тем крупнейшая часть нашего золота должна оставаться заграницей, чем большее развитие получает операция репорта. Такова “воздушная” система, единогласно отвергнутая в марте 1899 г. советом государственного банка, причём его постановление было утверждено С.Ю. Витте, как министром финансов, и, тем не менее, введённая не далее, как в 1900 году по личному усмотрению того же С. Ю. Витее без нового обсуждения советом.

Однако, и всем указанным значение репорта не исчерпывается. Усиливая кассы иудейских, по преимуществу коммерческих банков, т.е. облегчая кредит сынам Иуды, репорт, тем самым способствует быстрейшему захвату “избранным” народом и самой хлебной торговли. На этом факте мы наблюдаем, впрочем, лишь частный случай еврейской гегемонии в торговле и промышленности через монополию кредита вообще и притом не столько за счёт собственных средств кагала, сколько именно через переучёт его банками еврейских, главным образом, векселей в государственном банке страны. Параллельно с завладением верховенства над её коммерческим и фабрично-заводским рынками, равно как хлебной торговлей, кагальные банки стремятся забрать в свои руки непосредственно и все наиболее выгодные отрасли торгово-промышленных предприятий, где, располагая широким переучётом в государственном банке, уничтожают сперва конкуренцию, а затем предписывают порабощённым гоям уже свою волю без апелляции. Но если на долю коренных жителей остаются, значит, лишь кагальные отбросы, то, неуклонно проводя свой универсализм, сыны Иуды и этим не довольствуются.

Установив изложенное, мы поймём и всю тяжесть последствий завладения иудейскими банками операций не только по государственному, а и по частному кредиту. Особенно же вразумительны гешефты евреев по ипотечным ссудам, раздаваемым за счёт русского народа и под его гарантией, но уже, разумеется, не в его пользу из Земельных Банков, почти сплошь иудаизированных.

В этой области, торгуя на правах монополистов не своим, а исключительно государственным кредитом, сыны Иуды взимают, тем не менее, только для одних себя изобильную “провизию” со всей территории страны. Это гораздо выгоднее для кагала, чем скупка домов и земель. Не говоря о неизбежности в этом случае подъёма цен, одно управление приобретённым влекло бы за собой огромные убытки. Много, значит, умнее держать управляющих под видом собственников. Вынуждаемые тянуться из последнего, они приносят кагалу и доходы с заложенной вотчины, и своё жалованье, и женино приданое, и наследство своих детей... А когда всё это, наконец, иссекает, их нетрудно выгонять по кагальному произволу, заменяя новыми “мотыльками”, увы, неизменно готовыми лететь на ауто-да-фэ в новоявленных лампах “избранного” народа. Сверх того, ясно, какой источник влияния, связей и политического господства открывается здесь для детей Израиля. Печальная и глубокая тема! Ей следовало бы посвятить особое, крайнее, даже чрезвычайное внимание, потому что вопрос об экспроприации Земельных Банков в государственную собственность, особенно в такой, прежде всего, земледельческой стране, как наша родина, без сомнения, не может быть отсрочиваем во имя её внутренней и внешней безопасности.

Даже не сомневаясь в этом, отнюдь не мешало бы издать на память потомству хотя бы географическую карту нового “удельно-вечевого” периода.

Тогда россияне увидели бы следующее: а) губернии средней России с её первопрестольной столицей Москвой — территория Московского Земельного Банка, другими словами, Лазаря Полякова; б) северо-восточная полоса, с выдачей ссуд и на Урале, а до японской войны и в Порт-Артуре — Ярославско-Костромской Земельный Банк, владение Розалии Поляковой; в) среднее течение Волги — Нижегородско-Самарский Земельный Банк, где, сколько известно, принимали благосклонное участие Гинцбург и тот же Лазарь Поляков; г) Ростовский на Дону Земельный Банк состоял в обладании Якова Полякова; д) Харьковский Земельный Банк командовался евреем Алчевским, который, не успев возвыситься до Поляковых, положил голову на рельсы; е) Полтавский Земельный Банк наравне с Харьковским в течение долгого времени состоял под эгидой своего главного комиссионера еврея Рубинштейна; ж) Киевский Земельный Банк имеет своим феодальным бароном Бродского; з) Виленский Земельный Банк многие годы был подчинён еврею Блиоху; и) Варшавское Общество Поземельного Кредита обитает под главенством еврея Кроненберга; к) Бессарабско-Таврический Земельный Банк — удел евреев Рафаловичей; л) бывший Золотой, а ныне Особый Отдел Дворянского Земельного Банка находится, если я не ошибаюсь, и теперь в договорных отношениях с домом Ротшильдов; и, наконец, м) Херсонский Земский Банк; являясь взаимным, он не мог установить официальной связи с кем-либо из князей Израиля, и вот, как бы в виде утешения на закладных листах этого Банка имеется надпись по-еврейски, своего рода: “мене, мене, текель, упарсин!”. Sapienti sat!...

Что же касается кредита торгово-промышленного, то совершенно очевидны как его необходимость, так и господство тех, кем этот кредит оказывается. Посему уже само отсутствие кредита грозит тяжёлыми невзгодами народному хозяйству. Но они ничтожны в сравнении с теми, которые проистекают из экспроприации упомянутого кредита евреями. Впрочем, и это ещё полбеды перед рабством, постигающим страну с момента захвата иудеями капиталов её государственного банка через монопольную аренду оного, как во Франции (Banque de France) либо через учёт и переучёт кагальных векселей как отдельными евреями, так и целыми их сообществами под видом частных банков разных лживых наименований. Для полноты картины запомним, что нет еврею ничего отвратительнее, как отдавать назад, и что история едва ли в состоянии указать случай, когда бы кагал сполна возвратил награбленное. Завладев чем либо, еврей, умудрённый опытом, заботится прежде всего окружить себя соучастниками, действительными или мнимыми — безразлично. Основная задача в том, чтобы главным образом запятнать их. Il s'agit de prendre sans etre pris!...

Поэтому сыны Иуды оркестрируют свой лакействующий аккомпанемент так, чтобы при наступлении беды гои хлопотали уже не за страх, а за совесть, спасая даже неевреев, а самих себя. Действуя по этому рецепту, таланты “угнетённого племени” становятся не только безнаказанными, а и, почти всегда, неуязвимыми. Образцом такого иудейского иммунитета являются хотя бы интендантские процессы. Здесь, как известно, остались вне преследования не только подстрекатели-евреи, но и все вообще их сподвижники, кто расхищал многие миллионы, обогащаясь на счёт разутого и голодающего русского солдата, безропотно умиравшего на полях Маньчжурии, когда иудейство браунингами и бомбами обучало нас “освободительному” движению в самой России... Но примеры этого рода бывают не в одной интендантской, а и в банковской среде, где кроме Струзберга известны другие имена оправданных князей в Израиле. Зато железнодорожные евреи, по-видимому, как агнцы беспорочны. Идеалом же данного сочетания представляется “Панама”, где, не взирая на расхищение многих сотен миллионов франков и оптовый, так сказать, подкуп парламента, были оправданы уже все подсудимые евреи и неевреи, так как, quod erat probandum, ни у кого из них в бесподобную славу талмуда не оказалось “состава преступления”...

Руководствуясь изложенным, нельзя не заключить, что как ни опасна тирания кагала, оперирующего государственным кредитом и при содействии государственного банка, тем не менее, излечение этой болезни, да ещё при её современной, тяжкой и хронической форме, едва ли возможно, по крайней мере, на глазах нынешнего поколения...

12. Для полноты картины и в виде иллюстрации всего сказанного новейшими данными мы признаём не излишним привести по сведениям “Московских Ведомостей”, “Русского Слова” и “Нового Времени” пять следующих очерков.

 

I. Из процесса “Волго-Бугульминская Панама” (январь 1912, СПБ.)

Сегодняшнее заседание палаты по Волго-Бугулъминскому делу оказалось банковским. Оно было целиком посвящено показаниям двух свидетелей: Лилиенштерна и Рубинштейна[14]. Первый из них — международный банковский делец. Второй, — по-видимому, также обладает слухом для игры... на бирже.

В этих показаниях, с достаточной яркостью отразились и банковская техника по реализации железнодорожных займов и даже банковская этика. Характер признаний, сделанных Лилиенштерном в самом начале своего показания, чрезвычайно интересен. По смыслу его заявления выходит, что Россия, которую он давно знает, является по части взяточничества безобидным ягнёнком в сравнении с французскими хищниками.

Свидетель, бывший комиссионер Волго-Бугулъминского общества по реализации его капиталов, а теперь сам парижский банкир, Лилиенштерн, подробно рассказывает, на какие специальности делятся французские банки, но, по словам свидетеля, у них есть одно общее свойство: ни в одном нельзя сделать никакого дела без крупных взяток.

“Уверяю вас, гг. судьи, — настаивал Лилиенштерн, — что во Франции взяточничество развито гораздо сильнее и приняло там более страшные формы, чем в России. Я по опыту знаю, что там не может пройти ни один заём, если в осуществлении его материально не заинтересованы банковские директора и французская пресса. На подкуп уходят сотни тысяч, а иногда и миллионы франков”.

При посредстве Лилиенштерна же Дмитрием Нератовым был заключён в Париже договор о реализации 13-миллионного облигационного займа Волго-Бугулъминского общества. По этому делу свидетель был командирован в Париж, обусловив комиссионное вознаграждение в свою пользу — 3% с номинальной суммы займа, т.е. около 400.000 руб. и 1.000 руб. еженедельно на расходы. Лилиенштерн осуществил комбинацию по известному курсу через парижский банкирский дом Гиршлера[15]. Через несколько дней этот банкирский дом переуступил реализацию облигационного займа Лион-Марселъскому банку, но уже по курсу 78, а последний разместил облигации под 87%, т.е. с выгодой для себя на сумму около 1200.000 руб. Лилиенштерн в это время не знал, что русским министром финансов минимальный курс по реализации был категорически определён в 80%, а из вырученной по этому курсу суммы ни комиссионерам, ни другим посредникам нельзя было уделить никакого вознаграждения. В результате сделки, заключённой Нератовым в Париже по реализации облигационного займа, как исчисляет обвинение, бугульминское общество на 13.000.000 руб. номинальных потеряло по курсовой разнице и на вознаграждение комиссионеров и парижского банка свыше 4.000.000 рублей.

Любопытно, далее, признание свидетелей, что из своего 400-тысячного гонорара он добровольно сделал скидку — приблизительно в 270.000 руб., оставив в свою пользу из 3% лишь 1%.

“В чью пользу уступленные вами 2%” — интересуется прокурор.

“Конечно, в пользу правления!” — удивлённо отвечает свидетель.

Крупное вознаграждение получили различные директора парижских банков, участвовавших в синдикате, и не только директора, но и их друзья. Личные расчёты свидетеля на вознаграждение от этой операции оправдались не вполне: за устройство займа он получил всего 136 тыс. руб.

Другой свидетель, бывший член правления частного коммерческого банка, Рубинштейн развил вопрос о правильной акции Волго-Бугулъминской дороги, находя, что правление, главным образом в лице его директора-распорядителя Голубева, допустило только одну “небольшую оплошность” — оно не провело своих операций по книгам банка. Впрочем, свидетель весьма невысокого мнения о способностях т.е. Голубева, как финансиста, и Д. Нератова, как железнодорожного деятеля...

За своё посредничество в делах Волго-Бугулъминской дороги банк получил 60 тыс. руб.

Между прочим, свидетель разъясняет суду, почему банк вступил в переговоры с французским банком через посредника Лилиенштерна, а не непосредственно. Оказывается, что прямые переговоры отнюдь не позволяет вести банковская этика. Переговоры могли окончиться отказом, а это было бы неудобно, и потому специальным комиссионерам поручается предварительное зондирование почвы. За это зондирование комиссионеры, по словам свидетеля, получают вознаграждение большее, чем то, которое причитается на долю самих банкиров.

Когда возникает вопрос о действительной осведомлённости самого Рубинштейна, последний с пафосом восклицает:

“Я профессиональный банкир с детства!...”

В дальнейшем оказывается, что при реализации бугулъминских бумаг в Париже Рубинштейн, образовав компанию, подписался на 1 мили, рублей по курсу 78%. Когда же он потребовал от Демэ либо курсовую разницу на эту сумму, либо выдачи записанных бумаг, Демэ отказал, но вызванный Нератов согласился уплатить компаньонам Рубинштейна 20.000 рублей.

“А вы располагали миллионом для приобретения облигаций?” — спрашивает прокурор.

Оказывается, для этой операции было достаточно внести только 20.000 рублей (“Русское Слово”)

II. Банки и народные средства.

Накопление средств населением в последние два года приняло у нас особенно значительные размеры.

Попутно с оживлением производительных сил, с развитием промышленности и торговли происходило и накопление денежных ресурсов.

Верным показателем этого может служить работа наших кредитных учреждений, стягивающих к себе свободные капиталы и распределяющие их в торгово-промышленный оборот. Начиная с 1895 года, когда вклады во все акционерные банки краткосрочного кредита достигли 308 мил. рублей, размеры сбережений постепенно увеличивались, составляя средний годовой прирост около 60 мил. руб. В 1909 году они уже достигли крупной цифры в 1.212 мил. руб., а в истекшем году, благодаря исключительным обстоятельствам, поднялись до 1.675 мил. рублей.

Казалось бы, этому росту должен был соответствовать и отлив средств на развитие производительных сил. Однако, это необходимое условие нормальной экономической жизни у нас не имело места.

Торгово-Промышленная Газета, откуда нами взяты некоторые цифровые данные, вполне правильно определяет указанный момент, говоря, что накопление банками энергии в виде золота не находится в должном соответствии с производительностью, которая должна бы была её использовать. И, действительно, если мы обратимся к двум показателям распределения денежных запасов — к учётным банковским операциям и к развитию промышленных предприятий, то не увидим необходимого соответствия.

Рост учёта у нас с 1895 года определился в 647,9 мил. руб., акционерные же капиталы с 2.068 мил. руб. в 1901 году поднялись до 2.594 мил. руб. (+526 мил. руб.) в 1907 году. Следовательно, их годовой прирост за этот период не превысил 75 мил. рублей.

1909 и 1910 годы весьма мало уклонились от этой нормы. Первый дал 82 новые компании, обратившие в свои основные капиталы 74.611 тыс. руб., а второй год — 91 компанию с общим капиталом в 95.078 тыс. руб.

И это тогда, когда вклады в 33-х акционерных банках коммерческого кредита возросли за год на 412,8 мил. рублей, а учёт поднялся только на 246,5 мил. рублей. При этом не надо забывать ещё и значительного участия в организации акционерных предприятий иностранного капитала. Только за один прошлый год (по данным Торг.-Промыш. Газеты) иностранных компаний у нас открылось 9 (из 17-ти разрешённых) с капиталом в 24 мил. рублей.

Куда же девались остальные свободные средства, бывшие в распоряжении банков? Некоторый ответ на это даёт развитие нашими частными банками онкольных операций, сделавших за последние два года резкое движение вверх. С 1895 г. по 1909 г. ежегодный их прирост был в среднем равен 24 мил. рублей, а в одном 1909 году — уже 375,7 мил. рублей.

Можно вполне согласиться с Торгово-Промышленной Газетой, что онкольные операции, заняв первое место, заслонили остальные активные операции банков и опередили даже основную — учётную.

Об увлечении публики биржевой игрой и о всей несостоятельности этого увлечения говорилось немало, и повторять истину, что выигрывает единственно тот, кто не играет, не приходится. Да и суть дел не в этом, а в том, что пособничество банков приняло слишком широкие размеры, что излишки средств расходуются ими на поддержку биржевого ажиотажа, а не предприимчивости в области индустрии. Если эту ошибку в погоне за быстрой наживой делает публика, захваченная азартом биржевой игры, то это ещё понятно. Но если в биржевой вакханалии повинны банки, направляющие средства не на развитие производительных сил, а на спекуляцию игровыми бумагами, то это, без сомнения, убеждает лишь в необходимости для них известных сдерживающих начал.

Выше мы привели показателем нашего экономического роста число открывающихся акционерных предприятий. Однако, необходимо оговориться, что незначительность этих цифр становится ещё более красноречивой, если мы вспомним, что сюда входит и некоторое число старых, захудалых, ослабевших предприятий, теперь, в момент всеобщего подъёма, потребовавших средств и себе.

С каждым днём открываются у нас новые промышленные перспективы, жизнь ставит производительности новые и высокие требования. И в это время капитал, избалованный всевозможными гарантиями и обеспечениями, старается себе найти при благосклонном участии банковского синдиката выгодное помещение в биржевой спекуляции.

Но есть и ещё не менее вредное следствие такой политики частных банков. Это их фаворитизм излюбленным ценностям во вред интересу к государственным бумагам.

Как-то странно после этого слышать сетования на нашу финансовую политику, направляющую часть государственных средств на поддержку курса своих капитальных бумаг. Наоборот, нам кажется достойной упрёков указанная деятельность банков, направленная отнюдь не в сторону государственных интересов, вследствие чего регулятор для этой деятельности становится положительно необходимым. (“Московские Ведомости”, статья В. Крупенина).

III. Английская дружба

На Мурмане, как, впрочем, и везде на окраинах, мы так “ретиво” оберегаем наши интересы, что хищнические успехи англичан принимают размеры совершенно невероятные. “Новое Время” приводит поучительную таблицу улова рыбы англичанами в наших полярных владениях:

В 1906 году — 141.027 пудов.

В 1907 году — 283.854 пуда.

В 1908 году — 440.960 пудов.

В 1909 году — 1.049.707 пудов.

В 1910 году — 1.574.560 пудов.

В 1911 году — 2.361.840 пудов.

Не правда ли, как выгодно “дружить” с Россией. Стоило только Англии втянуть нас в “соглашение”, и хищничество её сразу удесятерилось... А мы всё улыбаемся...

IV. Мировая торговля хлебом и евреи

“Относительно захвата некоторых отраслей промышленности (железоделательной, угольной, хлебной и пр.) мне уже приходилось писать. В связи с законопроектом М.Д. Челышева коснусь ещё раз основной народной промышленности — хлебной. Она почти целиком в руках того пронырливого племени, которое не в шутку вытесняет у нас национальное правительство. У читателя, может быть, мелькнёт соображение: да что же тут такого худого, если настоящая сила вытесняет призрачную? Обрезанное правительство или необрезанное, в конце концов не всё ли равно! Что ни поп, то батька...

Нет, достолюбезный читатель, отвечу я, — не всё равно. Правительство (национальное) может иногда быть очень плохим, но всё же оно, за редкими исключениями, существо честное и сознательное, выжимать из населения весь пот и кровь не станет. Частные же биржевые синдикаты (хотя бы и христианские) делают это вполне сознательно, очень часто забывая, что курица, несущая золотые яйца, не бессмертна. Не только у нас, а даже в Америке практика хлебных промышленников, особенно еврейских, принимает преступный характер. Вот что пишет проф. Руланд в сочинении, обошедшем все европейские страны: “Участие спекулятивного капитала в образовании цен на хлеб превратилось в пагубное явление”. Благодаря сроковым биржам цены на хлеб колеблются так же сильно и неожиданно, как на спекулятивные бумаги. Есть в Америке частное бюро Брэдстрата, сообщающее статистику с 1.000 хлебных рынков. Североамериканский синдикат элеваторов, по словам проф. Руланда, пользуется этой статистикой “для фальсификации рыночных сведений в целях своих особых спекуляций”. Вот вам и хвалёная американская статистика! Прирождённые фальсификаторы, евреи, захватившие хлебную торговлю, дурачат весь мир вымышленными цифрами, заявляют об урожае в странах, где его нет или, наоборот, создают хлебную панику либо преувеличенные надежды и сообразно с этим играют на повышение цен или понижение их. В результате не только отдельные олухи из зерновладетелей, но и огромные страны со слабым правительством попадают в ужасный просак. Одурманенная заграничными хлебными бюллетенями, Россия вывезла в 1897-98 г. почти половину всей своей пшеницы (из 473 мил. пудов — 214 мил. пудов), между тем как в следующем году при значительно лучшем урожае (673 мил. пуд.) вывезла только 17% (114 мил. пуд.). Тоже сделала и Индия, и обе великие кормилицы народов, не имеющие счастья обладать хорошим мозгом, были жестоко наказаны, пережив в этом же году сильный голод..., “так как, — прибавляет Руланд, — они вывезли слишком много хлеба — за короткий период времени”.

Знаете ли, во что обходятся мошенничества в хлебной торговле и биржевой хлебный ажиотаж? “Размеры денежных выдач по игре на разнице только на крупных хлебных сроковых биржах С. Америки достигают 700-900 мил. рублей”. Вот куда проваливаются трудовые копейки нашего землероба, не выработанные, а выстраданные за сохой! Чудовищный факт, не замечаемый, очевидно, правительством. “Мы, по словам г.Челышева, сбываем за границу почти за бесценок в урожайные и даже в голодные годы не избыток своего хлеба, а, хотя и существующий по нашей же вине, недостаток. Душевое потребление всех хлебов у нас в России дошло до 14 пудов, что составляет уже недоедание, тогда как на Западе размер душевого потребления не опускается ниже 22-25 пудов”.

Вот что составляет истинный ужас, который многие сановники наши упорно не желают заметить! О недоедании народом, я помню, мне приходилось много писать больше 20 лет назад, но и официально признанное явление это так и не дождалось правительственной борьбы с ним. Между тем, недоедающий народ есть народ гибнущий. Начните недокармливать самую лучшую породу скота. Поглядите, как быстро она станет мельчать и вырождаться, принимать карликовые формы. Буквально то же происходит и с великим русским племенем, опять только потому, что головной мозг страны, правящее сословие, не прогрессирует, не поспевает за её физическим развитием...” (“Новое Время”, статья М.О. Меньшикова).

V. Гинцбургиада на Лене

/. Изумительна, непостижима в наше время даже не система воздействия, доныне отсутствующая, а хотя бы оценка самых тяжких событий, происходящих при благосклонном участии еврейства. Так, например, убийство П.А. Столыпина отразилось не на судьбе злоупотребляющих русским гостеприимством сынов Иуды, а на усиленной охране их же в Киеве от погрома. Равно как, с другой стороны, нарочитое расследование условий злодеяния обратилось главным образом к выяснению виновности должностных лиц, а не степени соучастия кагала... Точно также, за редкими и поверхностными изъятиями, всё, совершившееся на далёких берегах Бодайбо за период Пасхи 1912 г., не обусловило и в периодической печати, и в государственной думе пока решительно ничего, что здраво соответствовало бы действительному содержанию явлений во имя государственных интересов, которыми англо-еврейская золотопромышленная компания причиняет нам столь важный ущерб.

Но если пресса, в большинстве иудаизированная, заслуживает здесь не упрёков, а иных мероприятий, то нельзя не заметить о государственной думе, что ни в одном из трёх её запросов не только ни слова нет об иудеях, столь прикосновенных к делу, а само имя директора-распорядителя Гинцбурга оказалось ни разу не упомянутым...

Между тем, если бы и возможно было закрывать глаза пред той кровью, которой, вследствие созданных компанией ужасов, забрызгано достоинство России, то и тогда во имя государственной прозорливости надлежало остановиться по пути вопроса, до каких пор английские и наши евреи со своими шаббесгоями будут издеваться над русским народом? Куда это ведёт нас? Чем грозит закончиться? Увы, на эту, единственно подобающую почву, никто в государственной думе не становился. Сама система защиты от врагов родины, коварно именующих себя её представителями, велась только в отрицательном направлении, а какого-либо, само собой напрашивавшегося требования отнюдь не заключала. Строго говоря, во всём составе этой нижней палаты “парламента”, как многие, особенно “либеральнейшие” из её мудрых членов, не прочь величать её, не обнаружилось и в проблеме столь поразительной важности ни одного воистину государственного ума. Обвинения против агентов правительства, да ещё в том содержании, как они были заявляемы, будучи, во всяком случае, лишь второстепенными, ни в какой степени даже не приближались к той сущности дела, о которой следовало внести запрос.

Если наступающая вновь избирательная борьба вызвала по трафарету “левых” необходимость атаки на представителей власти, то, без сомнения, она не могла казаться ни заманчивой в смысле популярности, ни целесообразной хотя бы в пределах дискредитирования режима, так как массы избирателей успели значительно развиться политически, а и наилучший режим сам по себе, т.е. без всенародной поддержки, не может рассчитывать на победу в бою с интернациональным, потаённым, жестоким и бесчестным заговором против любого правительства и всякого государственного устройства.

Наоборот, разоблачение его замыслов и указание приёмов не менее оригинальных, чем нов и во всём прошлом беспримерен сам факт такого заговора, являлось заслугой перед человечеством. Рассматриваемое на мировой сцене, оно мыслит не отвлечёнными идеями либо теоретическими выводами, а образами и картинами, убеждается не умозрительными методами, а тем более не туманными обещаниями или предсказаниями, а неоспоримыми данными, реальными событиями. Отсюда естественны жажда народных масс к разумным и беспристрастным указаниям на суть происшедшего и полное безучастие ко всякой мелодраме либо к трагическому, своекорыстному лицемерию.

Значит, и по отношению ко всему, что происходило во владениях ленского товарищества, жалкими и бесплодными останутся крокодиловы слезы над участью порабощенных им тружеников, столь вероломно проливавшиеся в государственной думе параллельно с возгласами из той же среды “при чём здесь евреи?...” Нет, не этой дорогой придут к русскому сердцу его истинные друзья!...

II. Вникая в смысл явлений, трудно прежде всего не заметить беспросветных жестокостей на Лене рядом с уверенностью их авторов в безнаказанности. Помимо трусливых евреев, самим просвещённым мореплавателям, только что пережившим опаснейшую каменноугольную забастовку и не дерзнувшим, однако, прибегнуть к военной силе, к своей власти, метод обращения с рабочими, применяемый ими в России должен был внушить сознание крайних опасностей, из него же логически проистекающих. Тем не менее, мы видим, что ни евреи, ни англичане об этом не задумывались. Спрашивается, — почему?...

Ответ может быть предложен в следующем. 1905 год слишком свеж на памяти. Нельзя, а в особенности так скоро, допустить возобновление того, что происходило тогда при участии рабочих. Нельзя, стало быть, терпеть никакого проявления их самодеятельности. Напротив, при малейшей отсюда искре необходимо гасить её всеми средствами. Заключение, этим определяемое, достигает неумолимости при совпадении вероятия внутренних беспорядков с дипломатическими осложнениями, а тем паче — с нарушением английских интересов, Великобританией не дозволяемым. Насколько абстрактные посылки означенной категории могли бы оправдаться в действительности, мы пророчествовать не берёмся. Достаточно признать, что они могли иметь место. Но если отрицать сие бесполезно, то неизбежный вывод является таким. Призвав себе на службу в 1905 году “сознательных пролетариев” и причинив нам столько горя, а затем не переставая играть призраками “свободы” поныне, всемирный кагал, между прочим, рассудил, что власти в России окажутся на его стороне при всяком движении 6.000 рабочих на ленских приисках и, следовательно, остановят таковое при любых обстоятельствах. Иными словами, подстрекнув своих “пролетариев” хотя бы на “иллюминации” и даже из одного этого приобретя многие миллионы, членам ли “избранного” народа подобало засим стесняться в добывании золота какими угодно путями?... Они и стали вести себя по этой программе. А когда довелось покрыть содеянное кровью нескольких сот рабочих, то же еврейство через своих же ставленников в государственной думе попыталось обратить всю ответственность на русские власти, устранившие насилие, себя же ещё раз выдвинуло, как паладина тружеников и мстителя за принесённые ими для кагала кровавые жертвы... Это, разумеется, не исключает и впредь нового превращения сынов Иуды в ревностнейших охранителей “порядка” на своих приисках через ту же власть, распинать которую они собираются среди оркестрируемых кагалом “народных” протестов даже в С.-Петербурге, равно как на пути избирательной в IV государственную думу трагикомедии вообще... Duobus litigantibus, tetrius gaudet!

Таково политическое “художество” евреев в данном случае.

Но мы уже. знаем, что иудейская политика неразрывно связана с таковыми же прессой и биржей. О кагалъной печати в “Гинцбургиаде” мы пока лишь упомянули, ниже постараемся добавить и ещё кое-что. С другой стороны, мы не оставим, конечно, без внимания и биржевых талантов “избранного” народа, насколько через эту “музыку” они заявили о себе в захвате под свою тиранию огромной площади русской земли с богатейшими россыпями золота...

Сейчас, начиная, так сказать, увертюрой, мы, по горьким сведениям “Нового Времени” (8 апреля 1912 года, №12956) сперва лишь в общих чертах коснёмся “освободительной” деятельности Гинцбурга и К”, определяемой девизом “Зарвавшиеся монополисты”:

“На глазей: министерства торговли и промышленности за несколько последних лет в монопольное владение ленского товарищества попал обширный золотоносный Витимский район. Постепенно более мелкие предприниматели сдали свои позиции, и где работало до 20 фирм, там безраздельно воцарилось товарищество, оперирующее на английские капиталы и щедро кредитуемое из средств Государственного Банка [16].

Правительственные агенты всячески содействовали успехам названного товарищества в деле закабаления края. Только местный горный инженер Тулъчинский пытался ограничить произвол товарищества в отношении населения и рабочих. Но его заботы систематически тормозились как Иркутским горным управлением, так и горным департаментом. В результате неравной борьбы создалось решительное подчинение как рабочих масс, так и местного населения всесильному товариществу. Атмосфера беспросветного недовольства сгущалась до крайних пределов.

Товарищество прежде всего приняло все меры к тому, чтобы уменьшить количество подъёмного золота.

Пока существовала конкуренция среди предпринимателей, рабочие на приисках широко пользовались правом выбирать самородки из породы и сдавать их владельцу прииска по установленной цене.

Ленское товарищество, очутившись в положении монополиста, почти уничтожило возможность рабочим пользоваться подъёмным золотом. До чего выгодно выбирать самородки, можно судить хотя бы по тому факту, что за впуск ночью в шахты сторожа брали по пятисот рублей с человека. Теперь товарищество строго оградило свои права собственника. Однако, по заявлению главного управляющего прииска г. Белозерова, подъёмного золота поступает всего на 800 т. р., тогда как прежде одни рабочие на этом золоте зарабатывали около 2.000.000 р.

Отсюда понятно и требование рабочих о компенсации в виде увеличения заработной платы на 30%. Платят за такое золото по 3 руб. 60 коп. с золотника вместо 4 руб. 44 коп. Золото, поднятое в виде самородков, сдаётся в опечатанные кружки, и стоимость его уплачивается артели. Таким образом, у рабочих порознь отнята надежда на внезапное обогащение. Между тем, эта-то надежда и позволяла рабочим массам мириться с крайне тягостными условиями работы и самой жизни на приисках, заброшенных в глухую, холодную тайгу.

Наряду с этим, ревниво оберегая свои прерогативы, как собственника каждой крупицы золота, а в другом направлении пользуясь своим положением монополиста, ленское товарищество лишило рабочие массы фактической возможности защищать свои права, выработанные, однако, местными обычаями на протяжении почти целого столетия.

Труд, правда, оплачивается сравнительно высоко. Годовой заработок рабочего колеблется между 500 и 600 руб., но почти не стало слышно, как раньше, о рабочих, уносящих тысячи рублей и десятки тысяч. Главная приманка, своего рода лотерея, исчезла. Всё урегулировано, и масса уже этим самым фактом чувствует себя обиженной. Прежде “фарт” (выручка от самородков) делился между предпринимателем и рабочим. Теперь “фартовый” заработок всецело выпадает на долю счастливого владельца акций ленского товарищества. Рабочая масса видит, как непропорционально затрачиваемому капиталу обогащается владелец предприятия. Она слышит, что управляющий на сверхсметной добыче золота наживает сотни тысяч рублей. Но все эти блага идут мимо работающих. Создаётся опасное настроение против алчных монополистов, не желающих делится дарами природы с теми, кто их открыл и добыл.

На приисках к тому присоединяется тягостное чувство порабощения всех и каждого деспотическому товариществу. Почти все жители города Бодайбо находятся в подчинении “хозяину”, все являются лишь подрядчиками у него. В виду этого, раз администрация товарищества признаёт чьё-либо пребывание вредным, то опальный рабочий, не поладивший на приисках, не может выступить хотя бы в роли старателя, т.е. самостоятельного, мелкого предпринимателя-рабочего. Стоит администрации под рукой объявить кому-нибудь отлучение, и такой рабочий не получит нигде кредита. В буквальном смысле слова, он окажется лишённым крова и пищи. Вот почему общая зависимость от товарищества создаёт враждебную ему атмосферу.

Она сгущается и тем, что более мелкие служащие далеко не всегда остаются на высоте положения. Власть, сознание могучей силы хозяина опьяняет исполнителей среднего и мелкого калибра. Поэтому очень часты случаи нетактичного отношения мелкой администрации к отдельным рабочим. Обиженный встречает, конечно, огромное сочувствие в сотрудниках, понимающих, что каждый из них не застрахован от подобной участи. Фактическое бесправие массы вызывает ощущение неуверенности в завтрашнем дне. Между тем, эта неуверенность не имеет противовесом прежней надежды на возможность быстрого обеспечения. Сама высшая администрация прекрасно сознаёт необходимость выдержанного отношения к запросам и интересам массы. Тем не менее, на каждом шагу исполнители велений начальства выступают в роли насильников.

Создаётся такое положение, при котором фактически упраздняются все юридические и правовые нормы. Казалось бы, что право иска по нарушенному договору является неотъемлемым у каждого лица. Между тем, среди требований, выставленных рабочими, фигурирует именно признание за ними “права предъявлять иски товариществу о нарушении договора”. Несомненно, что никто юридически не в состоянии лишить рабочих права на иск. Но, в действительности, рабочему даже проживать негде после расчёта, чтобы вести процесс с товариществом по нарушению им контракта. Всякая же юридическая помощь на месте отсутствует. Тот факт, что рабочим по иску, ими предъявляемому, пришлось обратиться к иркутским адвокатам, красноречивее всяких слов свидетельствует о совершенной беззащитности рабочих в золотоносном районе. Крепостническая зависимость рабочих от администрации приисков вызывает то, что на деле не может быть осуществлено право каждого назначить плату за сверхурочные работы по соглашению. Засим, как видно из требований рабочих, они фактически лишены возможности привлекать лиц из приисковой администрации к ответственности за оскорбление, настаивать на регулярной уплате денег за дни, пропущенные по болезни и увечью, приключившемуся по вине товарищества и т.д. Не обеспечены правильность расчёта, выдача на руки расчетных книжек да и самая оплата труда деньгами, а не талонами.

Об обстановке, в которой живут рабочие Ленских приисков и совместной жизни семейных с холостыми говорить не приходится... Ужасы казарменной жизни рабочих были описываемы на страницах “Нового Времени”. Очевидно, что создание полного и беспредельного порабощения товариществу толкнуло, наконец, рабочих, решительно не склонных поддаваться агитации, на мысль о необходимости объединённому образу действий товарищества противопоставить объединённое же выступление рабочих масс.

Не надо забывать, с другой стороны, что нравственную поддержку рабочие встречают во всех слоях местного населения. Против товарищества настроены мелкие золотопромышленники, выбитые из колеи непосильной конкуренцией, против него же и многочисленные поставщики, работающие на ленцев, но всегда сожалеющие, что те диктуют им цены, какие угодно.

Круговая кабала в районе объединяет всех на чувстве недовольства вообще, а в частности, и на глубине ненависти к отдельным лицам, из состава его администрации. Слишком очевидна для всех общая подчинённость, заставляющая 25-тысячное население покорно уступать львиную долю извлекаемых богатств в руки пришлых иностранцев и евреев. Неимение выхода, отсутствие других предприятий, куда могли бы передвигаться элементы, возмущённые действиями товарищества, всё делает обстановку подобной той, которая создалась бы в котле, лишённом предохранительных клапанов...

Заправилы ленского товарищества настолько привыкли к атмосфере беспрекословного подчинения всех и каждого, что уже сама попытка рабочих восстановить свои попранные права вывела “хозяев” из равновесия.

Ленцы неотступно требовали от представителей власти крутых мер. Непокорных протестантов предполагалось выселять зимой, т.е. обрекать на все невзгоды странствий в дикой тайге, по морозу и пешком. Между тем, один выход из тайги в заселённую местность обошёлся бы бедному рабочему при этих условиях в 80-100 руб.

Колебания местной администрации в деле немедленного выселения вызвали жалобы ленцев на агентов правительства. Не довольствуясь сказанным, товарищество первым делом потребовало отправки войска. Это обстоятельство ещё более возбудило рабочих, в начале даже склонных охранять шахты от затопления водой. Арест стачечного комитета без повода к тому с его стороны, а затем и коварное стремление Ленской администрации придать стачке присущий ей политический характер, запутали все отношения.

Губернские власти, естественно, потеряли голову, и в результате — пролитая кровь!...

Как всегда, собственные важные недочёты пробуют теперь прикрыть вероломными криками о политическом выступлении. Свою бесцеремонность в обращении с правами населения и рабочих масс маскируют возгласами о подрыве основ!... Между тем, единственным коренным выходом из создавшегося положения является уничтожение монополий ленцев, закабаливших весь край, благодаря бездорожью и трудности проникновения в район, нередко и совсем отрезываемый от мира.

Приходится пожалеть, что, благодаря проискам города Иркутска, вопрос о соединении судоходной части р. Лены железной дорогой с Сибирской магистралью отложен до осени. Каждый год промедления отдаёт край в безраздельное господство монополистов, очевидно потерявших меру в своих притязаниях и не останавливающихся, для защиты своих привилегий перед пролитием крови рабочих, в жесточайшей, каторжной обстановке создающих им колоссальные богатства...”

III. Установив путём изложенного магистральные линии вопроса, нельзя не перейти к его анализу, разумеется, сжатому. Материалом служат данные, опубликованные в печати и прения в государственной думе.

На первом плане необходимо ознакомиться, по крайней мере, с главными из действующих лиц и прежде всего остановиться на фамилии Гинцбургов.

Основателем её, увы, зловещего для России благоденствия является Иевзель Гинцбург, занимавшийся винными откупами, равно как казёнными порядками и поставками, особенно же снабжением войск по наставлениям талмуда в Крымскую войну. Но, сколь бы они ни были вразумительны, гешефты Иевзеля Гинцбурга в кровавую эпопею Севастополя, строго говоря, выходят за пределы нашей задачи. В виду этого, ограничиваясь ссылкой на данный факт и пологая, что он достаточно говорит сам за себя, мы отметим лишь, что плодам своих благодеяний, оказанных русской армии, Гинцбург не давал, конечно, оставаться втуне. Нет, он для них нашёл блистательное помещение как в денежном, так и в политическом смысле. Превратившись в барона и открыв банкирский дом в самом Петербурге, он не замедлил принять участие, без сомнения, иудейское, и в освобождении крестьян... Грандиозность финансовой операции правительства по выпуску 5% билетов Государственного Банка в уплату помещикам за наделяемые крестьянам земли, была немедленно учтена международным еврейством, представителем которого в С.-Петербурге оказался тот же Гинцбург. Сперва совместно с сыном, Гиршем, переименовавшим себя в Горация, а после своей смерти уже в лице его одного, основатель фирмы начал скупать 5% билеты у крупнейших рабовладельцев. В этом направлении были одновременно достигаемы две цели. Через еврейскую стачку цена 5% билетов была понижена в среднем процентов на 20 против номинала[17]. Когда же Гинцбург выезжал на гастроли в Ниццу, Ментону, Канн либо Монте-Карло для “воспособления” неунывающей российской аристократии, то эта цена низводилась им, по мере нужды “клиентов”, даже на 30, а временами и на 40 процентов. Ясно, какие отсюда проистекали барыши...

Но Гораций Гинцбург этим не довольствовался. “Помогая своему счастью”, он во славу Израиля умножал знакомства и завязывал связи сильных мира сего, пока не сделался в петербургских сферах persona gra-tissima, используя своё положение как посол всемирного кагала. Между прочим, ему удалось с чрезвычайным торжеством и в присутствии высших должностных лиц русской администрации открыть вновь сооружённую кагалом синагогу в Петербурге, причём иудеи встречали его, как нового Моисея, нисходящего с горы Синая, а издатель журнала для семейного чтения, еврей Маркс, на страницах своей “Нивы”, возвестил об этом событии, даже как о неизречённой благодати и о залоге новой эры в России... И стал Гораций Гинцбург, как некогда Мадрохей, “великим у сынов Иуды и любимым у множества братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо племени своего”. Чрез него на горе нашему отечеству проводились всякого рода еврейские дела, под его покровительством быстро размножались и усиливались иудеи в Петербурге, при его же содействии проникали они в высшие правительственные учреждения и ему, наконец, мы больше всего обязаны кадетскими, а то и прямо еврейскими депутатами в государственной думе от первенствующей русской столицы... Гинцбург был действительным главнокомандующим русского еврейства и, концентрируя его силы против нас, являлся в течение долгих лет для собратий своих незаменимой опорой. А для того, чтобы составить себе решительное понятие о степени нашей близорукости, укажем, в заключение, на столь поразительный факт, как принадлежность того же еврея Горация Гинцбурга к “Священной Дружине”, организованной важнейшими русскими сановниками для охраны Государя Императора Александра III, после злодеяния 1 марта 1881 года[18].

Расширяя кагальное господство, Гораций Гинцбург направил свою деятельность в сторону драгоценнейших металлов — платины и золота. Месторождения платины на земном шаре редки. Посему Урал, как её важнейший источник, должен был оказаться в отношении платины монополией одного из сыновей Горация Гинцбурга — Александра. Из 450 пудов ежегодной добычи этого незаменимого в электротехнике металла больше половины захватывается именно на Урале анонимной компанией, во главе которой стоит барон Александр. Скупая, в частности, всю вообще платину у графов Шуваловых, князей Сан-Донато и других известных промышленников, еврей Александр Гинцбург держит в своих руках не только платиновое дело всей России, а и целого света. Разбогатев за счёт русского народа и у нас же безмерно обогащаясь вновь, барон Александр, тем не менее, как еврей и ставленник иностранных сынов Иуды, ведёт, конечно, на Урале непримиримую борьбу с русской частью предпринимателей, средних и мелких геройски отбивающихся от окончательного закабаления иностранцами и еврейством. Увы, они едва ли могут питать какую-либо надежду... После трёхлетних усилий, совету съезда представителей уральских золотопромышленников удалось, наконец, добиться внесения в государственную думу законопроекта об урегулировании платинового вопроса в Империи. И что же?... Александр Гинцбург выступил в совете съезда представителей промышленности и торговли с докладом о вреде этого законопроекта. С другой стороны, были найдены ходы в одну из комиссий государственной думы, и та согласилась с мнением барона...

Наряду со сказанным, не излишне, пожалуй, указать и на следующее. Русская золотопромышленность имеет в Петербурге свой орган, именуемый постоянной совещательной конторой. В его работах принимают участие и представители местных съездов. Однако, по странной иронии судьбы большинство членов конторы евреи. Председатель — Грауман, члены — Оссяндовский, Захер, Литауэр и т.п. Сверх того, эти евреи являются, по-видимому, лишь ставленниками иудейской же затеи, “Лензото”, иначе говоря, “ленского золотопромышленного товарищества”.

“Оно родилось на свет 29 марта 1896 года, — говорит Марков 2-й в государственной думе, — ну, разумеется, преемником его был никто иной, как министр финансов Сергеи Юльевич Витте, а в столь полезной деятельности ему содействовал и тогдашний министр земледелия г. Ермолов. Громадные золотоносные владения отдавались новым учредителям, каковыми объявлялись барон Гораций Иевзелев Гинцбург и торговый дом “Мейер и К'“, т.е. махровый жид и коллективный жид. Далее, хотя в Сибири жиды не имеют права и проживать, особым законом того же 1896 года двум названным жидам, коллективному и единоличному, были отданы громадные сибирские земли с разными иными недвижимостями и, сверх того, предоставлено приобретать столько земель, сколько заблагорассудится. И они своим правом воспользовались... Теперь даже ораторы из кадетской партии, правда — сибиряки, на собственной шкуре испытывающие эту прелесть, заявляют, что чуть ли не вся Лена с Вилюем и Витимом принадлежат тем же жидам без остатка. В параллель со сказанным трудно не напомнить, что русское благородное дворянство и до сих пор не может настоять на исполнении священной воли Императора Александра III, повелевшего отводить в Сибири необходимые угодья дворянам, нуждающимся в земле...”.

Надо ли прибавлять, что в защиту русских рабочих от еврейской эксплуатации, а также и вообще о рабочем законодательстве в горнозаводской промышленности С.Ю. Витте отнюдь не заботился, ни будучи всесильным министром финансов, ни в качестве премьера даже в 1905 году...

С этой точки зрения, следует привести жалобы в государственной думе сибирского депутата Чиликина.

“В прениях о Ленских событиях осталась не освещённой одна сторона. Дело в том, что в самой основе событий лежит отсутствие рабочего законодательства по отношению к рабочим, занятым в горных промыслах. Такое отсутствие попечения государства о жизни, здоровье и положении рабочих, занятых золотопромышленностью, и явилось главным побудителем к тому, что Ленские рабочие взялись за столь бедственное орудие в борьбе с предпринимателями, как стачка. Между тем, уже 7 лет назад правительство признало невозможным охранять существующий порядок во взаимных отношениях рабочих с золотопромышленниками, а в 1908 г. министерством торговли и промышленности был разработан целый ряд проектов о рабочих на горных промыслах. Но эти проекты так и остались не внесёнными в думу, не смотря на то, что съезд золотопромышленников проектировал даже создание особых промысловых судов из рабочих и предпринимателей, и примирительных камер. Когда же депутат Волков сам внёс предложение о распространении закона о страховании на Сибирь, государственная дума по настоянию Литвинова-Фалинского отклонила его предложение, хотя съезд золотопромышленников ещё в 1907 г. признал возможным распространить этот закон на Сибирь. Ныне от имени сибирских депутатов я предлагаю думе принять следующую формулу перехода: “Принимая запрос, государственная дума считает необходимым внесение правительством проекта, устанавливающего правила о найме рабочих на золотые и платиновые прииски, нормирующего рабочее время и жилищные условия на этих приисках, а также распространение на приисковые районы в Сибири законов о страховании от несчастных случаев, болезней, инвалидностей и т.д.”.

Директором-распорядителем в “Лензото” состоит, разумеется, другой сын Горация Гинцбурга — Альфред. Что он мало способен к делам вообще, а к этому в частности, и что он больше занимается прожиганием жизни, нежели чем-либо иным, это вовсе не мешает ему быть владыкой 6.000 рабочих, порабощённых ленским товариществом. Барону Альфреду достаточно носить фамилию Гинцбурга для того, чтобы повелевать неограниченно. Da schweigt alles!... Само собою разумеется, что как и барон Гораций, Альфред и Александр Гинцбурги являются, прежде всего великими во Израиле и в этом качестве состоят членами духовного правления Петербургской синагоги... Впрочем, черезполосность кагальной власти с правлением ленского товарищества, неизбежная, так сказать, теоретически, раскрывается и соучастием в обоих учреждениях кроме самих Гинцбургов ещё таких “золотоносных” иудеев, как Мейер, Мориц и другие. Столь же логическим результатом является как назначение высшим представителем товарищества на месте приисков иностранца Теппана, так и переход в товарищество со службы Правительству окружного инженера Амурэ. Не взирая на страшное впечатление кровавых событий 4 апреля по всей России, слуги Гинцбурга Амурэ и Теппан, стали вновь требовать у власти энергического воздействия на рабочих, а инженер Теппан даже заявил публично в присутствии окружного инженера Александрова, что нечего останавливаться на полумерах при защите интересов такого крупного, мирового дела как ленское предприятие... Возможно ли сомневаться, при этих условиях, что среди упомянутых вселенских забот чужеродцам аккомпанируют и доподлинные евреи? Действительно, подготовляя выступление на данную сцену англичан или, выражаясь проще, английских евреев, подкреплённых несколькими шаббесго-ями-лордами, занимался оборудованием драгоценнейшего Феодосиевского прииска еврей же, инженер Гассовер, а главным инженером товарищества и доныне оказывается Гирш Дувидов Гершберг, самое имя, отчество и фамилия которого лучше свидетельствуют, чем любое жизнеописание!...

Тем не менее, всё это — сравнительная мелочь. Главными поддужными Альфреда Гинцбурга являются два особых, русских шаббесгоя — Белозеров и Тимирязев.

Глубоко прозорливым являлся старый русский закон, которым бывшему крепостному, хотя бы и достигшему дворянства, запрещалось владеть своими бывшими односельцами, как и крепостными людьми.

Такой закон необходим и по отношению к бывшим рабочим, сколь бы они ни были воспеваемы биржей. “Трясётся земля и не может носить раба, когда он сделается царём!” (Притчи Сол., XXX, 21 и 22). Члену правления синагоги Альфреду Гинцбургу этот текст не может быть неизвестным. Ясно, что, назначая вершителем судеб приискового населения одного из бывших “старателей”, Белозерова, барон Альфред понимал, что делал. И мы видим, что непомерное возвышение размера “уроков”, наряду с принудительным понижением заработной платы и ухудшением всех условий жизни тружеников на приисках, отказы даже в медицинской помощи, удаление всякого из служащих, как только он дерзнёт выразить симпатию к рабочим, вообще крайняя жестокость их эксплуатации, выработанная его собственным опытом, как рабочего, проистекали от Белозерова. Увеличивая, стало быть, барыши товарищества, он не только приобретал репутацию “дельца” и непререкаемый авторитет на собраниях акционеров, но и, получая жалованья до 150.000 руб. в год, находил возможным переноситься с печальных, слезами и кровью залитых берегов Бодайбо, на CoteAzur и целыми месяцами наслаждаться в Ницце, либо Монте-Карло. Англо-еврейская кампания, добывавшая груды золота из промёрзших Ленских песков, ставила труд рабочих в крайне тяжёлые условия. На это указывали и правительственные обследования. Министерство торговли, к которому обращались руководители золотого дела во главе с Гинцбургом, советовало, к сожалению бесплодно, улучшить положение рабочих, пойти на встречу их материальной нужде...

Между тем, цены на ленские акции росли с головокружительной быстротой; на покупке и продаже этих бумаг наживались в короткое время миллионные состояния.

На бирже “Лена” оказалась сказочным талисманом, позволяющим извлекать золото шутя, играя в жмурки. Мри этих чудесных превращениях все, конечно, забывали о песках Бодайбо, мёрзлой пустыне, в которой создавались сказочные богатства. Тяжкий грех г. Гинцбурга и прочих заправил компании лежал в пренебрежении к тому фундаменту, на котором они возводили своё колоссальное золотое сооружение. Всё их внимание было обращено на лицевую сторону здания, а то, что совершалось в его отдалённых углах, они скрывали, пользуясь недоступностью края.

Для полноты же картины остаётся, разве, привести следующую выдержку из “Земщины”, обоснованную на сведениях “Нового Времени”.

“Непосредственное распоряжение всеми делами приисков возложено на некоего Белозерова, который является настоящим “царём тайги”. Хотя сам он вышел из простых рабочих, но их интересами не занимается, а хищнически эксплуатирует силы рабочих и всех причастных к делу.

Такие встречи и проводы, какие делаются Белозерову при его приездах и отъездах с приисков, устраиваются в России только членам Царской семьи. Флаги, триумфальные арки, венки, транспаранты, гирлянды зелени и сотни электрических ламп пестрят и сверкают на пути полновластного распорядителя судеб целых тысяч людей. Чиновники пред ним молчат, его служащие благоговеют. Умный, хитрый, прекрасно знающий местные условия, а главное характер местных людей, сибиряков, до мозга костей — в смысле эгоизма и настойчивости, он властной рукой ведёт ленское т-во, заставляя всех подчиняться своей воле.

Тройка из такого Колупаева, Гинцбурга и “просвещенного” Тимирязева дружно “работала”, но и не менее дружно вела рабочих к взрыву... Кулак, жид и ка-дэк — компания восхитительная!

Мудрено ли, что и деяния их кровавые...”

Но, поручив такое амплуа Белозерову, “директор-распорядитель”, равным образом, не мог не сознавать надобности и в “заслуженном” агентстве среди петербургских сфер. Стремясь по иудейскому обыкновению к тирании и безнаказанности, барон Альфред должен был охранять как надлежащие условия положения в Ленской тайге, так и гарантии их незыблемости. А что там проделывалось, тому показателем служит хотя бы следующее: [19]

“Здесь, только что, один из сибирских депутатов читал выдержку из газет о том, каково положение товарищества, положение совершенно исключительное, облеченное всеми атрибутами власти, которые должны быть только у правительства. Моё внимание остановила и перепечатка из “Сибирской Жизни”, воспроизведённая “Речью” в №95, от 8 апреля. Да, действительно, там сказано всё то, что нам здесь читали:

Ленское товарищество доставляет средства на содержание мировых судебных установлений, горно-полицейской стражи, личного состава почтово-телеграфных учреждений, горных исправников и их канцелярий, квартирного довольствия чинов горного надзора; на оборудование Бодайбинской тюрьмы, на квартирное довольство чинов местного тюремного управления и надзора. Вся эта масса правительственных чиновников, за получением жалования, вынуждена обращаться в кассу ленского товарищества.

Возмутительное положение! Но ведь, господа, оно создалось не со вчерашнего дня. Ведь это — положение, установленное законом. Почему же до сих пор молчали гг. сибирские депутаты? Почему они ждали расстрела, чтобы заговорить об этих безобразиях”.

Наряду с такой картиной, знаменателен и дальнейший вызов “Земщины”.

Корреспондент “Нового Времени” также рисует порядки, воцарившиеся на Ленских приисках. Указав на громадное государственное значение приисков, являющихся важнейшим колонизационным пунктом Сибири, он говорит, что вся власть над экономической жизнью его была сосредоточена в руках товарищества.

Правительственные учреждения города Бодайбо завалены исключительно делами, касающимися так или иначе ленского товарищества.

Все должностные лица, имеющие по закону право на получение определённых пособий от съездов золотопромышленников, получаю! таковые от товарищества, так как оно одно фактически представляет собой весь съезд. Даже местная, бодайбинская воинская команда, и та не избежала влияния всесильных ленцев. Часть этой команды отдельно проживает на Надеждинском прииске, при главной промысловой конторе, будучи занята охраной запасов ленского золота и сопровождением его, при перевозках с приисков в гор. Бодайбо, для сплава. Привлечение воинской команды к несению обязанностей охраны золота началось в период экспроприации, но продолжается и до нынешнего дня...[20]

Вполне очевидно, что столь безжалостная и, как об этом ныне кричат уже воробьи на крышах, опасная для спокойствия не только на приисках, а и по всей России, эксплуатация трудящегося населения иудейством обусловливала необходимость призвать на стражу его мероприятий в Петербурге, по крайней мере, бывшего министра. Честь этого рода выпала на долю В.И. Тимирязева, наперсника и креатуры Витте. Чтобы составить себе о нём понятие, необходимо прежде всего, остановиться на его письме в “Новое Время”, где министр ci-devant, между прочим, говорит:

“По поводу событий на Ленских приисках были в печати и в государственной думе высказаны резкие суждения о моей будто бы причастности к этим горестным событиям. Моё место — место председателя лондонского правления английского о-ва “Lena-Goldfields”, которое было основано лет пять назад, когда финансовое положение ленского т-ва пришло в упадок, с единственной целью обеспечить русскому т-ву лёгкую и постоянную форму кредита для оборотного капитала и вообще для развития дела, равно как содействовать при помощи английских инженеров более успешному изучению золотоносных площадей и их разработке. К самому управлению промыслами лондонское правление никакого отношения не имело, никаких вопросов из этой области к рассмотрению не принимало и никаких указаний не давало. Английское о-во никогда не возбуждало ходатайства о допущении его в Россию, где оно являлось лишь простым акционером русского о-ва. Я отнюдь не удивляюсъ тому, что без доказательств моей причастности ко всему, что происходило на приисках, даже без расследования дела, надо мной совершают моральную казнь. Мы живём в такое печальное время классовой ненависти и жестокого сведения счетов, что нравственный расстрел человека незапятнанной репутации, ни в чём не уличённого, никого как будто не смущает!... Но содеянное со мною является в сущности повторением приёма о стрелочнике, на которого стараются поскорей, не разобравшись в деле, свалить чью-то вину. А это обстоятельство имеет уже более серьёзное значение, так как сенсационными, беспочвенными выпадами против меня только затемняется суть крайне серьёзною вопроса, и, быть может, внимание отклоняется в сторону от тот пути, на который его следовало поскорее направить для тщательного, беспристрастного и всестороннего выяснения обстоятельств глубоко прискорбного события”.

Таким образом, мы с утешением должны видеть, что г. Тимирязев — не более, как стрелочник в грандиозной Ленской катастрофе. Но ведь и любой стрелочник способен причинить крушение неправильным переводом стрелки... С другой стороны, пословица “моя хата с краю, — я ничего не знаю”, не уместна, в данном случае, хотя бы потому, что сказки на эту банальную тему утратили даже свою новизну. Правда, наивная элементарность приёмов доброго старого времени отошла в вечность. Лихоимственность изворотов и ябедническое коварство стали в нынешние дни анахронизмами. Теперь в “священных”, глубоко таинственных областях Haute-Banque всё, как всякому известно, совершается “на точном основании существующих узаконений”, т.е. по внешности — неуязвимо. Чтобы не ходить далеко за примерами, укажем хотя бы на маскарад с переодеваниями анонимных электрических сообществ, оперирующих в самом Петербурге, или на бухгалтерские опыты высшей магии датско-шведско-русского телефонного предприятия в Москве, у которого, как сейчас только обнаруживается, есть богатейшие монопольные права, но нет никаких обязанностей, потому что никакого имущества не имеется, вся же многомиллионная видимость ему не принадлежит, так как формально является собственностью других, в свою очередь, безымянных же заведений, либо в Швеции, либо в Дании.

Умывая руки в гибели нескольких сот человек на приисках ленского товарищества, г. Тимирязев, несомненно, забывает, что 75%, т.е. три четверти акций, а значит, и барышей сего последнего, принадлежат той же самой компании “Лена-Гольдфильдс”, лондонское правление которого содержит, однако, его же, Тимирязева, своим председателем именно в Петербурге... Готовый, по-видимому, расплакаться над залпами 4 апреля, Тимирязев повествует о ходе событий так, как будто он только что упал с Луны. Что же касается кредита, которым англичане по протекции бедного “стрелочника” благодетельствуют Россию, то и в этом направлении, поперёк дороги г. Тимирязева становится, как объяснено ниже, не одна операция с выпуском “малой Лены” — именно 14 апреля текущего же года, т.е. всего десяток дней после ужасов на р. Бодайбо, а и та же биржевая свистопляска, которой акции “большой Лены” были взмываемы раньше до десяти — и даже до одиннадцатикратной стоимости их номинала. С другой стороны, не совсем приличествует девичья скромность и самому председателю лондонского правления, когда, вопреки русскому закону, доставшиеся “англичанам” 75% акций “большой Лены” оказались, по крайней мере, на значительные суммы, для вовлечения в игру и мелкого люда в России, разбитыми на “шэры” — по одному фунту стерлингов, то есть, лишь по десяти рублей номинальных, причём их биржевая цена доходила до 50 руб., да и сейчас стоит не ниже 40 руб. за штуку. Игнорировать появление шэров г. Тимирязев не мог, а умалчивать о них теперь невправе, особенно в виду своих же ламентаций на тему, что “ни одно доброе дело безнаказанным не остаётся...”

По отношению к роли Государственного Банка, “воспособлявшего” Ленскую игру, г. Тимирязев, равным образом, не может быть менее сведущ, чем М.О. Меньшиков из “Нового Времени”. А между тем, вот что повествует мужественный публицист:

“Опытные люди утверждают, что все явления нашей экономической жизни имеют паразитный в отношении государства характер. Биржевая спекуляция держится и теперь в значительной степени, как 30-40 лет назад, на участии Государственного Банка. Почему-то считается полезным для страны давать евреям (в частности — еврейским банкам) дешевый кредит, который они превращают в дорогой кредит для обыкновенной публики. На разнице этих кредитов наживаются колоссальные состояния, уже не нуждающиеся затем в казенной поддержке для дальнейших ростовщических операций. В общем выходит так, что, взимая с евреев небольшой процент, государство как бы отдает им страну на откуп. За часть добычи уступается посредникам остальная часть. Эта недостойная государства зависимость от нехристианского народца, внедрившегося всюду в качестве паразита, заставляет смотреть на его губительные операции с терпимостью, ничем не оправдываемой. Как было бы хорошо, если бы гекатомба русских рабочих, принесённая в жертву еврейскому золоту, заставила, наконец, обратить серьёзное внимание и вообще на биржевой ажиотаж, свирепствующий в последние годы”.

Но, и помимо всего уже изложенного, “лондонская” экстерриториальность новоявленного стрелочника мало гармонирует с его петербургским антуражем. Разве не председательствует тот же Тимирязев в Русском банке для внешней торговли, где директорами состоят два Рафаловича, Гаммель, Гротек, Поммер, Банг, Пинхус, Таубвурцель и Юргенсон? Разве не сидит ещё раз тот же Тимирязев председателем в “Саламандре”, где директорами Каплан, Мориц, Мейер из ленского товарищества, и Гротек из Русского банка для внешней торговли?...

Правда, ка-дэки Некрасов, Скороходов, Аджемов etc. преисполнены негодованием. Но разве вся прогрессивная компания, заседающая в Ленском золотопромышленном деле, не связана прочно и крепко с целым рядом столь же “культурных” и “прогрессивных” предприятий? Разве капельмейстером не является бывший министр Тимирязев, о пламенно-освободительных взглядах которого знают и грудные младенцы? Разве, наконец, не в бытность его же, Тимирязева, русским министром торговли и промышленности проводился и преуспел новый устав ленского товарищества именно в виду его слияния, говоря просто, с “Леной-Гольдфильдс”?!...

Sapient sat!

Посему только ради апофеоза мы по одной из московских газет возобновляем следующий вопрос, разрешению которого до сих пор, очевидно, помешала лишь неизречённая скромность доблестного “стрелочника”.

“Позвольте напомнить обществу о следующем.

Не далее, как в октябре 1911 годя, В.И. Тимирязев, полемизируя с гр. С.Ю. Витте, печатно заявил, что оставил его кабинет “вследствие чрезмерного расширения военно-полевой юрисдикции”. В апреле 1912 года, на Ленских промыслах, застрелено 150 человек. Это довольно чрезмерное расширение военно-полевой юрисдикции. Министром торговли В.И. Тимирязев получал 18.000 рублей в год. Тогда он ушел, не стерпел расстрелов. Сейчас в качестве заправилы ленского товарищества он получает 50.000 рублей в год.

Уйдёт ли он из ленского правления, не стерпев расстрелов, или “стерпит”?...

IV. Не напрасно акулы и удавы “Большой Лены” именуют своё дело мировым. Действительно, если бы с количеством добываемого здесь золота могли покушаться на сравнение прииски в Северной Америке либо в Трансваале, то не иначе, как отметив, что тамошние добычи требуют соучастия целых синдикатов, между тем как нет нигде компании, кроме Ленской, которая самостоятельно промывала бы 1.000 пудов золота ежегодно. Её владения — крупное государство, а одно наименование её приисков вызывает напряжение памяти. Таковы: Андреевский, Утёсистый, Александровский, Прокофьевский, Васильевский, Личаевский, Покровский, Ильинский, Надеждинский, Феодосьевский... и т.д. Et ubi solitudinem feceruntpacem appelant. Внутри никто пикнуть не смеет, кругом безграничная, ледяная тайга. До ближайшего уездного городка Киренска 300 верст, до Иркутска — почти 2.000 верст, до Петербурга — 8.000 верст. Временами же, например, при разливе рек, это государство отрезается от всего мира. Владычество иезуитов некогда в Перу — ничто перед самовластием евреев на Лене. Единичных жалоб нет и быть не может под страхом изгнания на голодную смерть. Местные власти зависят от товарищества. Белозеров знает, кого и как среди рабочих согнуть в бараний рог. В Петербурге, бывший министр оплачивается товариществом же десятками тысяч рублей жалованья...

Помещения для рабочих грязны, недостаточны по объёму, сыры, даже не освещены. О соглашении между рабочими и хозяином говорить смешно. Потеря рабочего времени на переходах между приисками не считается вовсе. Задание “уроков” и самый заработок преданы на произвол администрации товарищества. Труд рабочих опасный, каторжный — либо в мёрзлой от века земле, либо в воде по колена. Медицинская помощь мнимая, ибо нельзя же считать двух врачей там, где и шестерым не управиться, ведь рабочих несколько тысяч человек. Болезнь, увечье, инвалидность рабочего влекут за собой изгнание. Пища неимоверно дорога, а подчас и отвратительна. Мука с отрубями, непросеянная. Мясо часто несвежее, а то и гнилое. Деньгами товарищество не платит, а выдаёт талоны [21] на свои же склады, помимо которых деваться некуда, если не считать винных лавок того же товарищества, где рабочим предоставляется пропивать остатки заработка, какие не были отняты раньше грабительскими ценами за провизию. Ростовщичество достигает пышного расцвета тем безжалостнее, чем дерзновеннее удерживаются товариществом их платы рабочим триста и даже четыреста тысяч в год. Чтобы выслать денег для уплаты податей на хлеб семье, рабочему надо продать талон, гиены же и шакалы во образе местных иудеев — “благодетелей” отнимают в свою пользу 50, а то и 75 процентов номинальной цены талона...

От всесильного же товарищества в этом царстве еврейского золота зависят чины всех ведомств, начиная с мировых судей или горного надзора и до почтальона либо урядника включительно. Разве это не государство в государстве? Разве мыслимо было мириться со столь безобразным положением вещей?...

Какова при обыденных условиях могла быть защита рабочих у приисковых властей, можно сообразить по тому, что учинялось ими, когда терпение униженных и оскобленных, наконец, истощилось и, когда осмотрительность повелевалась сугубо. Мировой судья Хитуп постановлял выселять рабочих в тайгу под предлогом нарушения договора даже вопреки иркутскому горнозаводскому управлению, которое, согласно с истиной, признавало, наоборот, что договор нарушен товариществом. Только благоразумием губернатора исполнение таких решений, а значит, и сопряженных с ним беспорядков было предотвращено. В пояснение же сего, правительственный инженер Тульчинский 17 апреля телеграфировал горному управлению, что расследованием установлены пока в общих чертах такие противозаконные действия Ленской компании. Нарушение в договоре пункта одиннадцатого, расплатой вместо денег товарами из, магазина даже и не по таксе; пункта девятого — несоблюдением дней отдыхов; нарушение правил 8 декабря 1897 г. о продолжительности рабочего времени, равно как обязательных постановлений 12 июня 1908 г. и 18 марта 1910 г., а также выдачей талонов на магазин для получения товаров в счёт заработка наряду с отпуском плохого мяса и непросеянного хлеба.

С другой стороны, отсутствие политических тенденций в среде рабочих и вынужденность забастовки экономической тиранией Ленских заправил наряду с мирным характером течения забастовки удостоверяются: а) фактом, что, имея возможность одним лишь пассивным бездействием затопить шахты, то есть нанести товариществу огромные убытки, рабочие до принятия крутых мер им во вред продолжали откачивать воду, б) отзывами иркутских губернатора Бантыша и генерал-губернатора Князева.

Тем не менее, вопреки государственной прозорливости, судебный следователь заключил под стражу до 70 выборных рабочего населения на приисках по обвинению в деянии, предусмотренном 125 ст. Угол. Улож., хотя закон этот едва ли относится к делу. Результаты же отсюда не трудно было предвидеть на всём пространстве России. Возможно, конечно, что сосланные по уголовным приговорам и оказавшиеся risum teneatis среди выборных евреи (участник латышской революции Думке и член “бунда” Индрик Розенберг) старались использовать замученную их же соплеменниками рабочую массу, однако, судебная власть повинна была не спешить, в особенности, когда на удовлетворение большинства заявленных рабочими требований товариществом было изъявлено согласие и дело стало налаживаться к миру. 1905 год должен был кое-чему научить. Нельзя было не предусматривать, особенно в настоящую — предвыборную эпоху, что в связи с Ленскими, беспорядки возникнут и в других местах, как бывало раньше. Ведь уже Аристотель заметил, что человек есть животное стадное, а для кого же в настоящее время это ещё может быть тайной?!...

Действительность не замедлила сказаться вслед за событиями 4 апреля 1912 г. близь Феодосийского прииска.

Рутиной отличаются и стачки рабочих. Один за другим забастовывают в том же апреле сперва маленькие, а затем и более крупные заводы за несколько тысяч вёрст, в самом Петербурге. Общее же число бастующих поднимается до многих десятков тысяч. Забастовали заводы Розенкранца и Эриксона, Крейтона, Нобеля, Пинша, Круга, Шове, Чешера, Леснера, Коппеля, Кирхнера, Кана. По обилию таких, чисто-русских, фамилий приходишь к гипотезе, не лишенной вероятия: одни ли рабочие бастуют и нет ли в этом отношении “директив” со стороны инородческой администрации петербургских заводов? Полиция, как и Плеве, делает своё дело, т.е. опять арестовывает уличных агитаторов, производит обыски, отбирает “нелегальную литературу” и “шапирографы” (аппарат для прокламаций, изобретенный Срулем Шапирой)...

Рутинерам правится, что и нынешние беспорядки идут по установившемуся шаблону. Рутинеры из рабочих и учащейся молодёжи страшно гордятся своими репетициями буква в букву того самого, что проделывали “товарищи” эпохи Сипягина и Плеве... Они выкрикивают те же самые лозунги, поют те же давно составленные песни: “Мы жертвою пали...”, “Вставай, подымайся” и т.п.

Одним словом, как всегда, когда жизнь принимает толповой характер, исчезает творчество и устанавливается своего рода староверие...

Не мешало, далее, властям на Лене памятовать, что в своей дьявольской ма'аруфии[22] сыны Иуды постараются все ими же содеянное направлять во вред правительству, а себя стушевать. Так и случилось. Единомышленные с евреями революционные партии в гос. думе — и разумеется, кадеты обрушились как раз в эту сторону, а связанные с банками и биржей октябристы не осмелились даже назвать Гинцбурга. Этого мало. Как бы случайно, но именно в Киеве, оставшееся безнаказанным за смерть П.А.Столыпина, еврейство поспешило выдвинуть ряд кагальных агитаторов, а иудейская пресса не упустила момента на свой лад позабавиться над ним, как явствует хотя бы из следующей заметки в “Земщине”:

“Жидовские (а таких у нас, как известно, большинство) газеты старательно замалчивают о том, что может повредить иудейству во мнении читателей. Недавний пример. Телеграмма с.-петербургского агентства: Киев: Задержаны 17 агитаторов-евреев, подстрекателей к забастовкам. Большинство из них социал-революционеры. При обыске найдены прокламации Бунда”.

Издающийся же в Вильне иудеем Адамовичем “Северо-западный Телеграф” передаёт эту телеграмму так: “Киев. Задержаны 17 агитаторов-подстрекателей к забастовкам. Большинство из них социал-революционеры. При обыске найдены прокламации”!

Со своей стороны, Альфред Гинцбург в беседе с корреспондентом “Нового Времени” не затруднился уверять, что характер забастовки политический, а руководит де ею член первой думы. В свою очередь Меньшиков раскрыл еврейские карты, правда в форме вопроса, но достаточно вразумительно: “Из публики мне пишут, что забастовка на Ленских приисках подготовлялась ещё в прошлом году, и вот почему. В панический на бирже день 19 сентября, г-да Гинцбург и К” распродали свои акции по высокой цене, нажив до 9 февраля сего года более 10.000.000 рублей. Начиная же с 9 февраля, пошли дурные слухи, что на приисках готовится что-то неладное. С 29 февраля, появились первые известия о рабочей забастовке. Не вызвана ли эта забастовка искусственно, через евреев же провокаторов? У еврейской и еврействующей компании уже не было акций и было важно уронить их, чтобы начать новую биржевую потеху. На этой неделе готовится последний понижательный натиск на “ленские”. Публика в панической растерянности отдаст их по дешевой цене, и тогда, помимо прибыльного возврата прежних, счастливая компания приобретёт ещё новые акции, подписка на которые лишь до 14 апреля. После этого акции снова будут раздуты, а игра в общем даст “золотопромышленникам” прибыли не менее 50.000.000 рублей...”

Неужели это похоже на правду?

Впрочем, пока что, а трусливый еврейский барон столь растерялся, что начал городить несомненный и уже совсем наглый вздор.

Этим, вероятно, обусловливается и заметка в “Биржевых Ведомостях” на тему “своя своих не познаша”.

“Как известно, директор-распорядитель ленского товарищества барон Гинцбург заявил, между прочим: “Рабочие требовали повышения платы на 30%. Это явилось бы увеличением расхода на 1.300 тысяч рублей, что значило бы “закрыть прииск”. На самом же деле, увеличение расходов хотя бы на 1.300 тысяч вполне явно и совершенно исключает необходимость закрыть предприятие, ибо одной казне товарищество платит большие налоги на доход. Но, и независимо от этого, при исчислении прибыли товариществу следует помнить, что биржевая ценность акции 450 рублей повышалась до 6.000 рублей и почти постоянно держится на уровне около 4.000 рублей, т.е. в 9 раз выше номинальной стоимости. Чистая прибыль в последний операционный год, не смотря на увеличение капитала с 6 до 11 миллионов, определилась в 55% на капитал, т.е. в 5.650 тысяч рублей. Если из этих 5.650 тысяч отнять 1.300 тысяч рублей на удовлетворение требований рабочих, то на долю акционеров осталось бы 4.350 тысяч, что на капитал в 11 миллионов составит без малого 40%. Это, без сомнения, понизит расценку акций, но всё же они будут примерно раз в шесть дороже номинальной цены. Однако, именно страх перед понижением биржевой расценки акций сыграл решающую роль в упорстве центральной администрации, которая и не осмелилась пойти на уступки требованиям рабочих”.

V. Выстрелы, раздавшиеся 4 апреля на берегах Бодайбо, являлись неизбежными, если бы даже, надвигаясь на военный отряд только в НО штыков, толпа рабочих в несколько тысяч человек не имела в руках, как говорит Тульчинский, ни камней, ни поленьев. Вез стрельбы, требуемой в данном случае законом (ст. 30 прилож. к ст. 316 Общ. Учр. Губ.) незначительный военный отряд был бы смят толпой, а она, обезумев, натворила бы таких бед, пожалуй, и себе же самой, что и количество жертв превысило бы нынешнее. По сему вопрос заключается не в действии охранявшей порядок военной силы, а имеет совершенно иной центр тяжести. Посему, далее, не взирая на ярые припадки политической ненависти, разыгравшейся в гос. думе, равно как па содержание её запросов, личный её состав обязан понимать, что в этом деле он действует не в защиту русского народа, а на тяжкий ему вред, играя на руку предательскому кагалу и создавая для нашей родины новые опасности.

Между тем, у думы была другая, несравненно благороднейшая задача. Как это ни странно, а именно кадету Маклакову пришла в голову верная мысль. Он напомнил, что расследование по убиению царевича Дмитрия надлежало производить не в Угличе... Точно также, не приведет к цели и следствие на месте событий 4 апреля, ибо не там их источники. Доказательством служит местное производство по убийству П.Л. Столыпина. Серьёзность факта и те результаты, которые из него добыты еврейством, достаточно показывают, что изыскания не должны были ограничиваться действиями чинов охраны. Всемирный кагал заслуживает большей проницательности следователей и высшего государственного кругозора. Сообразно с этим, вопрос о мероприятиях ленского товарищества необходимо рассмотреть во всей его глубине. Ключ же событий, как правильно и заявил лорд Гарри-сон, находится даже не в Лондоне, а в Петербурге. Необходимо, во всяком случае, отметить, что здесь ещё в начале 1911 года было известно о трёх требованиях рабочих, причём два из них были правительством признаны справедливыми, и по настоянию ленским товариществом удовлетворены. Тогда и надлежало произвести расследование на месте. Если этого не сделали вовремя, то уже никак нельзя было медлить в конце февраля, а особенно в начале марта текущего года, когда из самого содержания телеграммы рабочих явствовало, что дело принимает суровый оборот.

Примеры Франции и Англии убеждают, что без участия правительства и даже без личной энергии премьер-министра подготовляемые и обострившиеся отношения между хозяевами и рабочими не могут быть ликвидированы благополучно. Заразительность социальных движений категорически требует нейтрализовать их как можно ближе к началу. Эти общие указания современной истории подтверждались в данную минуту тем, что опьянено безнаказанностью своей тирании, ленское товарищество не шло ни на какие улучшения быта рабочих, а домогалось лишь строгих распоряжений властей и прежде всего — отправки на свои прииски военной силы. Рота пехоты и была прислана из Киренска, но не следовало этим ограничиваться. Беспомощность приисковых рабочих в случае изгнания являлась незаменимым вспомогательным фактором, особенно при наличности войска. Возник, значит, момент, когда доброжелательное посредничество органов государственного управления должно было повести к успокоению. Нельзя поэтому не пожалеть, что на это не было обращено внимания и что, наоборот, центральная администрация товарищества продолжала пользоваться доверием. А между тем, она не сумела этого оцепить. Страсти же разгорались. Кризис наступал и не мог не разразиться печально...

Две следующие телеграммы “Нового Времени” рисуют происшедшее с достаточной полнотой. Обосновываясь на фактах, они раскрывают твёрдую почву для суждений. Всё дальнейшее лишь иллюстрирует и разъясняет, ничего, в сущности, не добавляя.

Таким образом и во избежание бесцельных подробностей, мы этими телеграммами свой материал исчерпываем.

“Иркутск. В настоящее время, здесь имеются следующие официальные сведения о событиях в Бодайбо.

В виду затяжного характера стачки, был из Петербурга в конце марта командирован в Иркутск представитель ленского товарищества Солодилов для выработки условий, на которых рабочие могли бы возобновить работу. После ряда совещаний у местного губернатора, Солодиловым от имени товарищества были сделаны следующие уступки рабочим: 1) заработная плата в поисковых партиях, при разведках, а также в зимние праздники — полуторная; 2) бесплатный проезд до Устькута с содержанием рабочих, прослужившим не менее трёх лет; 3) выдача платы ежемесячно при условии заключения контракта на один месяц; 4) бесплатное освещение казарм общего пользования; 5) сменная работа в шахтах; 6) сверхурочные работы по добровольному соглашению; 7) отмена талонов; 8) оплата времени хода на отдельные прииски, как за саму работу; 9) размещение семейных отдельно от холостых; 10) непринуждение к работе женщин; 11) назначение работ по специальностям; 12) выдача квитанций в выработке и 13) присутствие депутата при выдаче припасов.

Отвергнуты были требования: об общем увеличение платы, о 8 часовом рабочем дне, об уплате за забастовку, об увольнении рабочих только летом и с ведома комиссии, о плате больным, кроме увечных, и об увольнении служащих по требованию рабочих.

Эти условия были сообщены Солодиловым по телеграфу управляющему приисками Теппану с приказанием прекратить выдачу припасов продолжающим бастовать и принять меры к выселению их из занимаемых квартир.

Всё было объявлено рабочим утром 4 апреля. Между тем, взволнованные произведённым предыдущей ночью арестом лиц, стоявших во главе забастовки, рабочие не пожелали спокойно обсуждать предложенные условия. С другой стороны, категорическое требование товарищества очистить квартиры и прекращение выдачи продуктов внесли ещё большее волнение.

Толпа в три тысячи человек с Нижних приисков направилась к народному дому, где предполагала соединиться с толпой в две тысячи человек с Одосеевского прииска. В народном доме находились лица администрации приисков, окружной инженер Тульчинский, прибывшие из Иркутска товарищ прокурора Преображенский и жандармский ротмистр Трещенко, а также воинская команда в 110 нижних чинов с двумя офицерами. Последняя при приближении толпы была выведена из народного дома и выстроена наперерез следованию рабочих.

Ротмистр Трещенко, предвидя неизбежность кровопролития, послал стражника Китова объявить толпе, что если она не остановится или не свернёт, то будет открыт огонь. Предвидя, что едва ли рабочие послушаются стражника, окружной инженер Тулъчинский сам бросился на встречу толпе, умаляя её свернуть с дороги. В этот момент она находилась на расстоянии 160 шагов от воинской команды.

Первые ряды готовы были повиноваться Тульчинскому, но задние надавили, и расстояние от команды быстро сократилось до 106 шагов, что вынудило открыть огонь. Тотчас же вся толпа прилегла к земле, а с нею и инженер Тулъчинский, который по прекращению огня оказался среди убитых и раненых рабочих”.

“Иркутск. Окончательная проверка факта катастрофы в Бодайбо из достоверного источника выясняет, что 4 апреля в 8 час. утра возле конторы прииска Феодосеевского собралась толпа в 2.000 человек, требуя освобождения арестованных, расчёта и выдачи продуктов жёнам и детям. Тотчас же, была вызвана команда войск и рабочих предупредили, что если они не разойдутся, то будут рассеяны воинской силой. В ответ рабочие вытребовали горного инженера Тулъчинского, который, без замедления прибыл. По его просьбе войско было уведено. H этот день собрания рабочих происходили на всех приисках. В три часа дня соединённые прииски образовали толпу в 4.000 человек и в четыре часа двинулись на соединение с рабочими прииска Феодосеевского. Начальник полиции ротмистр Трещенко вследствие отказа разойтись вызвал воинскую силу. В этот же именно момент Тулъчинский вошёл в толпу и просил послушаться. Толпа находилась в расстоянии 160 шагов от военного отряда. После некоторого перерыва Трещенко передал власть начальнику команды, который после трёх сигналов на трубе дал в толпу залп из боевых патронов. Толпа тотчас легла на землю, и огонь был прекращён. Придя в себя, рабочие поднялись и с криком 4ура” пытались броситься на войска, которые вновь дали три залпа. Всё время, до конца смятения, Тульчинский был в толпе. В результате: убитых 107, умерших от ран 74, тяжело раненых 209, между которыми амбулаторных 81; всего жертв 390 человек. Раздражение рабочих было вызвано арестом стачечного комитета тем более несвоевременным, что за последние три дня переговоры возобновились.

Обычного залпа холостыми патронами не было”.

Ubi facta loduuntur, non opus est verbis!...

Вглядываясь в события с точки зрения государственной, мы на их пути старались лишь разъяснить внутренний смысл явлений. И ныне, завершая повествование, мы не хотим сгущать красок. Согласно с сим не входит в нашу задачу ни описание потрясающих картин скорби при погребении жертв катастрофы, ни тех страшных условий, какими окружены рабочие теперь. Не станем мы задаваться и предсказаниями о результатах народного волнения пред итогом мероприятий ленского товарищества. С надеждой на будущее мы ожидаем выводов расследования. Но мы не вправе умолчать о биржевой стороне проблемы.

VI. При учреждении ленского предприятия его акции были выпущены по 450 руб. за штуку номинальных. Затем последовал второй выпуск, но уже только по 300 рублей, а всего оба выпуска на 6.000.000 рублей.

Средняя добыча золота не превышала двух или трёх золотников на сто пудов породы. Местами же, особенно в направлении к Гачинскому ручью, впадающему в Бодайбо, возрастала, а ближе к устью ручья, там, где теперь разрабатывается прииск Феодосеевский, стала обещать и нечто изумительное. С открытием этого последнего прииска оказалось, что из ста пудов породы промывается до двух фунтов золота. Общая же добыча товарищества, как уже сказано, переходит за тысячу пудов в год.

Ясно, как развивалась при этих условиях биржевая игра, особенно под дирижёрством такого виртуоза, как Захарий Жданов, должно быть, из бывших евреев. Взмыливая цену акций временами до 6.000 руб., Жданов заблагорассудил на всякий случай сбыть их в среднем около 5.400 руб. за штуку синдикату из еврейских банков при благосклонном участии нескольких лордов и английских же евреев, которым досталась львиная доля в три четверти акций. Наряду с этим усердие, достойное лучшей участи, проявил здесь, как мы уже знаем, и министр Тимирязев. Тем не менее, акции упали рублей, примерно, на 500 в штуке. Тогда решено было выпустить “малую Лену”, т.е. новые акции — лишь по 75 руб. Мотивами указывались: желательность расширения добычи приисков и приобщения таким образом большего числа русских людей к пользованию дарами природы, а с другой стороны, несоизмеримость двух прежних выпусков, акции которых ценой в 450 и в 300 рублей, не имеют кратного соотношения. Новый выпуск был разрешён, однако, в размере 150 руб. номинальных за акцию. Самая же операция выпуска была предназначена заправилами на 14 апреля.

Если среди таких обстоятельств допустить, что, как разъяснено выше, Гинцбурги, распродав свои акции по высоким ценам, нажили к началу февраля 1912 года до 10.000.000 рублей, то дальнейшая программа действий определялась для них логически из необходимости вернуть возможно большее количество акций и притом как можно дешевле, дабы, во-первых, удержать за собой верховенство в деле, приносящем более 50% ежегодного барыша, а во-вторых, установить для себя же право на захват хорошей порции новых акций, распределяемых между владельцами старых.

Но если программа данного рода представлялась естественной, то ничто не мешало членам “избранного народа” помогать своему счастью. И мы действительно видим, что уже к концу февраля “топор рабочих батальонов” с берегов Бодайбо стал доноситься в Петербурге. Не начинался ли иудейский концерт, и в биржевом рояле не происходило ли нажатия педалей?... Об этом мы узнаем из расследования. Тем не менее, и теперь ясно, что, будучи само кругом виноватым, ленское товарищество действовало наперекор всему, что требовалось человеколюбием и, без сомнения, благоразумием. Отвергая справедливейшие пожелания рабочих, товарищество цинично взывало к отказу им в самом праве жаловаться на свою горькую судьбу. Стихийный процесс забастовки отягчался, акции же товарищества всё падали и падали. Еврейство не думало, конечно, поднимать их, хотя и подхватывало на лету. Наконец, 4 апреля разразилась стрельба пачками, акции же вновь полетели вниз, да ещё на 600 рублей сразу!...

Предоставляя пожару разгораться, иудейская пресса сперва делала вид, что не придаёт ему особого значения, а затем, вдруг, переставила регистр и, наоборот, впала в “мрачную меланхолию”, а засим даже во всекагальную печаль о “варварстве репрессий”, не видя уже какой-либо надежды на успокоение. Ожидовленные телеграммы в свою очередь стали напевать похоронный марш известиями о студенческих и рабочих массовках, промышленных и фабричных стачках и забастовках... Шторм испуга и смятения проносился по биржевым бюллетеням неудержимо, пока не наступило 14 апреля, день вожделенного выпуска “малой Лены”. Тогда внезапно буря стихла, и банкирское солнце взошло в ослепительной красоте беспримерных барышей. Невиданным ореолом были окружены во Израиле гениальные концертмейстеры, равно как, без сомнения, и сами авторы этой hors de concours талмудической симфонии.

Увы, наш голос слишком слаб. Призываем на помощь ту из московских газет, которая, страха ради иудейска, хотя и не обмолвилась о евреях ни одним словом, однако написала финал к событиям на берегах Бодайбо, кажется, довольно удачно...

“Вчера “финансистами” ленского товарищества, во главе которых, как известно, стоит г. Тимирязев, произведена “операция”. Тоже с кровопусканием. На этот раз у публики. Вчера между “ленцами” были расписаны по 281 рублю за штуку новые акции, которые вчера же котировались на бирже от 759 до 785 рублей. Новые акции, выпущенные для вовлечения в игру состоятельных клиентов, представляют собой каждая одну треть “большой Лены”, бумаги слишком дорогой для карманов доверчивой публики. Рекомендуем внимательно прочитать нижеследующие цифры для того, дабы убедиться воочию, сколь колоссальна проделанная афера...

Выпуск состоялся на 5.520.000 рублей нарицательных, по нарицательной же цене 150 рублей за акцию. Всего выпущено 36.800 акций. Из них семьдесят пять процентов, 27.600 штук, достались ленцам-англичанам. На долю русских ленцев осталось 9.200 акций. Новые акции ленцам, как мы уже сказали, пришлись по 281 рублю. На бирже они вчера же котировались от 759 до 785 рублей за штуку. Да и не могли котироваться ниже, ведь новая акция представляет, как сказано, целую треть “большой Лены”.

Возьмём наименьшую вчерашнюю цену — 759 рублей.

759 руб. — 281 руб. = 478 рублям. Итого ленцы вчера же “выиграли” на только что выпущенные акции по 478 рублей на штуку. По 478 рублей на 281 рубль. Нажили почти 200 процентов!

Английские же ленцы с таким выпуском акций вчера же выиграли:

По 478 рублей на 27.600 акций — 13.192.800 рублей. Российские ленцы на доставшиеся им 9.200 акций “выиграли” 4.397.600 рублей. Деньги эти заплатит публика. Такова восхитительная и грандиозная афера. Являющаяся апофеозом “ленской истории”.

Какую роль в этой афере играла стрельба?...

Мы пока никаких обвинений не формулируем.

Но трудно не вспомнить правила:

“Fecit, сиг prodest...” “Сделал тот, кому выгодно”.

А ленская трагедия была выгодна аферистам.

Даже необходима.

Надо было перед выпуском новых акций выбить “большую Лену” из рук публики. И взять её, конечно, по дешёвой цене. Ведь каждые две “большие Лены” давали право на три новых акции. И вот тут “Ленский залп” перед подпиской на новые акции сыграл свою роль. От этого залпа “большая Лена” повалилась. Ленские аферисты в понедельник купили у публики “большую Лену” по 3.100 рублей. И вчера же нажили на каждую купленную за дёшево у публики “большую Лену” на разницу в цене 145 рублей, да сверх того 717 рублей с полуторы приходящихся на каждую “большую Лену” новых акций. Итого на каждую акцию — 862 рубля! Финансовая операция блестящая. Если только это “финансовая” операция. В Брянских лесах это иначе называется”.

Картина говорит многое. Но она была бы не полна без резюмирующего её факта, засвидетельствованного “Новым Временем”.

Кому, в самом деле, неизвестно, что такое счёт “on call”, либо, как взыскиваются убытки с клиентов банкирами? Стало быть, необходимы исключительные обстоятельства, чтобы стремительное падение курса игровой бумаги не повлекло за собой “экзекуции”. Мало уверенности, что она поднимается, так как, применив “экзекуцию”, банкиры и сами сумели положить завидную разницу в карман. Кроме уверенности необходимо sui generis биржевое творчество и во всяком случае единство командования, т.е. обдуманность, а стало быть и предумышление. Но, спрашивается, во имя чего? Ответ прост: ради безопасности биржевых удавов и акул, иначе говоря, дабы расширить им свободу наверняка.

И вот мы видим, что, не взирая ни на что, “большая Лена” никакой “экзекуции” не подвергалась!...

Где же искать лучших доказательств иудейского деспотизма на международной сцене? Что может поделать с такими замыслами государственная власть в любой стране? Какой ещё нужен цинизм, когда по этому же делу именно в русской государственной думе раздавались возгласы — “при чём тут евреи?!...”

Итак, вот что удостоверяет “Новое Время”:

“Трагедия на р. Бодайбо страшно уронила ленские акции. Почти на 30 проц. Кто знает биржевые операции и условия счёта on call, тому очевидно, что это — разорение для всех “держателей” акции. Онкольный счёт редко обеспечен 30 проц., часто 10 либо 15 и, если бумага падает на 30 проц., нужно неминуемо вносить дополнительные деньги (их нет), пополнить счёт, иначе бумаги принудительно продаются, а вас “экзекутируют”, как говорят на бирже. “Экзекутирование” — самое страшное биржевое слово.

Но экзекутируют только за бумаги “португальские” (и русские), а ленские акции и “шэры” — бумага английская. Этих не трогают. Русские банки и банкирские дома, точно по рыбьему слову, решили ничьих ленских акций не продавать, хотя бы падение курса далеко превысило обеспечение, и “экзекуций” не производится. Насколько бы “Лена” ни упала, никого не “экзекутируют”. Так говорят на бирже.

Ещё бы экзекутировать, когда большинство акций у англичан да у баронов Гинцбургов...

Странно не то, что банки и банкирские дома сейчас не разоряют своих клиентов, это даже очень хорошо, но странно то, что, будь здесь какая-либо иная, просто русская бумага, давно бы потребовали доплатить или “экзекутировали” бы...

Если печать “седьмая великая держава”, то биржа, несомненно, — “восьмая”, и у той державы законы свои... Основной из них “право сильнейшего”.

“Honny soit qui mal y pense!...”

Но здесь законы свои далеко не только для “экзекуции”. Соображая всё, приведённое выше о “Гинзбургиаде на Лене”, дозволительно было бы, по меньшей мере, ожидать, что еврейство попытается на время стушеваться или хотя бы не станет спешить в дальнейшем над нами издевательстве. Увы, дело обстоит как раз наоборот!...

Ссылаясь на ближайшие к 4 апреля номера “Вечернего Времени” и “Земщины”, мы в завершение глубоко поучительной “Ленской” эпопеи признаём долгом указать на следующее:

“Давно известно, что жиды терпеть не могут смертной казни, как возмездия за тяжкие преступления. И сами они и их шаббесгои усердно ратуют за абсолютную отмену казни за какие бы то ни было зверства. Один вид виселицы приводит сынов Израиля в ужас и даже в обморочное состояние. Но это, впрочем, лишь тогда, когда речь идёт о виселице, приготовляемой, как орудие возмездия Фемиды, вообще же “угнетённое племя” ничуть не против виселицы, если, понятно, дело идёт не об “освободительных” бомбистах либо социал-разбойниках.

Жестокая натура сынов Иуды, отравленная безнаказанностью до полного изуверства, отнюдь не прочь и поразвлечься видом виселицы, сделать из смертной казни даже театральное зрелище.

Доказательством может служить спектакль в жидовском театре в Гомеле. Причём афиша этого спектакля (как сообщает в “Вечернем Времени” бен-Акиба, представивший её в театральный музей г. Бахрушина) гласит буквально следующее:

“Труппой русских (читай: жидовских) артистов будет представлена историческая драма, сюжет которой взят из древнееврейской истории эпохи завоевания Иерусалима мидийским царём Агасфером, “Гаманом”, с полной обстановкой и костюмами для всех артистов и для всех участвующих в количестве 75 человек и 25 мальчиков. В пятом действии на сцене устроена виселица, на которой будет на глазах публики выведен и повешен Гаман”.

Это значит, каждому своё или кому что нравиться, соответственно его вкусам и наклонностям натуры. Для иной публики “артисты” устраивают головоломные трюки, палят из пушек, звонят в колокола либо изобретают сентиментальные, “сердцещипательные” мелодрамы. Ну а жидов мелодрамой не проймёшь, не нужно им ни пушек ни колоколов. Им виселицу подай, да ещё и повесь на ней иноплеменника к услаждению веселящегося жидовства...

Это не мешает иметь ввиду, как полезный комментарий к ламентациям гг. Короленок и Милюковых et tutti quanti.

Вот как превозносимая ими “культурная” нация “содрогается при одной мысли о виселице!...” Нот как “избранный народ” сострадает русской скорби пред жертвами пятидесятипроцентных барышей англо-еврейского товарищества на русской земле!... Нот каков смысл подстрекательства сынов Иуды среди наших юношей и рабочих в памяти о той русской же крови, которая пролита ради кагального золота!...

 
 

 

 

 

Ограничивая изложенным наше повествование о жиде биржевом, мы должны припомнить в заключение, что сам талмуд советует евреям оказывать иногда милосердие гоям, дабы те говорили: “а евреи, всё-таки, порядочные люди!”.

Руководствуясь такой консультацией, “избранный народ” не отказывает себе ни в удовольствии разыграть оперетку на тему “Сентиментальная акула или крокодил-филантроп”, ни в прекрасном случае позабавиться над “идолопоклонниками”, что, в свою очередь, рекомендуется тем же талмудом. Без такой забавы еврею никакая месть не сладка... Зная это, мы поймём смысл иудейской, разумеется, через roeв же выдвинутой, но скандально провалившейся затеи кагала поставить в Париже монумент Альфонсу Ротшильду как “отцу бедных”.

Вдохновенными строками запятнав эту бесчестную попытку, Кловис Гюг (Clovis Hugues) завершил свою поэму такими негодующими аккордами:

Bonte du vieux bandit restituant la bague

Apres que le doigt a saute!...

Ah! ceber un epi quand on mange une plane, —

Misere!... Qu'importe au troupeau

Qu'il lui rende en passant un flocon de sa laine

S'il l'a tondu jusqu'a la peau!...

Que t'importerait тете, о foule infortunee,

Qu'il donna, par exces de l'amour,

Deux ou trois millions dans une seule annee,

Puisqu'il nous les vole en un jour!...[23]

 

В. Жид политический

Люди сами хотят, чтобы их обманывали, — так пусть же обманываются/...

Павел IV, папа римский.

I. Относительно политической истории еврейства не худо, кажется, послушать прежде всего такого знатока, как Вениамин д'Израэли. Ещё в 1844 году на страницах романа “Coningsby”, его герой, банкир Сидония, говорил так:

“В настоящий момент, не взирая на вековые, тысячелетние унижения и преследования, иудейский дух пользуется огромным влиянием на дела Европы. Я говорю не о законах евреев, которым вы повинуетесь ещё сегодня, равно как и не о их великой литературе, которой насквозь проникнуто всё ваше миросозерцание, а о животворности еврейской интеллигенции. И вы увидите, что не было ни одного великого духовного движения в Европе, в котором евреи не принимали бы выдающегося участия.

Первые иезуиты были евреи.

Преисполненная тайн, лукавая дипломатия Востока неизменно держащая весь запад Европы начеку, организована и направляется евреями. Могущественная революция, которая в данную минуту подготовляется в Германии и задача которой не что иное, как вторая и ещё более возвышенная Реформация, о чём в Англии не имеют, по-видимому, никакого представления, всецело развивается под аудиенциями всё тех же евреев, совершенно монополизировавших профессорские кафедры в Германии.

“Основатель “пектораль-теологии” профессор и ректор университета в Берлине Неандер — еврей. Другой, не менее знаменитый профессор того же университета, Бенари — еврей. Вейлъ — профессор арабского языка в Гейдельберге, также еврей. Да и, вообще говоря, профессоров иудейской расы в Германии легион; в одном Берлине, думается мне, их не меньше десяти.

Несколько лет тому назад Россия обращалась за деньгами к нам. Но между С.-Петербургом и моей семьёй никогда не замечалось дружбы. У русских существовали смешения с Голландией, которая и удовлетворяла их нужды, так что наши мероприятия с целью улучшить положение евреев в Польше (самой многочисленной, но и самой нищенской и наиболее упавшей отрасли нашего корня) отнюдь не могли доставлять удовольствия. Тем не менее, обстоятельства вызвали сближение, и вот я решил отправиться в Петербург. Прибыв сюда, я имел беседу с министром финансов графом Канкриным, и я увидел в нём сына литовского еврея. Заём оказался в связи с испанскими делами, и я двинулся в Испанию. Приехав сюда безостановочно, я вслед же за своим прибытием испросил себе аудиенцию у тамошнего министра сеньора Мендицабеля, и я снова очутился лицом к лицу с одним из наших, сыном “nuevo christiano[24] еврея из Аррагонии. Засим, в виду сведений, блеснувших в Мадриде, я непосредственно уехал в Париж посоветоваться с председателем совета французских министров. В нём я ещё раз нашел еврея с юга Франции, героя, маршала империи, и это вполне справедливо, потому что кому же и быть героями, как не тем, кто поклоняется Господу броней?!.

Да разве Сулът еврей?

Без сомнения, и притом совершенно такой же, как и другие маршалы Франции, да ещё и не из наименее знаменитых. Возьмём хотя бы Массену. Ведь его настоящее имя Манассия... Однако, возвратимся к дальнейшему повествованию. В результате наших совещаний оказалось необходимым обратиться к дружескому посредничеству одной их северных держав. Выбор пал на Пруссию. Президент совета обратился к прусскому посланнику, и этот через несколько дней принял участие и нашей конференции. Но едва граф Арним вошел в зал, как я узнал в нём прусского еврея.

Итак, вы видите, мой милый Конингсби, что мир управляется несколько иными людьми, чем предполагают те, кто не бывает за кулисами”.

Дерзкий цинизм гордыни и ничем не маскируемое презрение к иноплеменникам наряду с бесцеремонностью обобщения нескольких данных в расчёте подтасовать из них мировой закон, истощают терпение читателя при самовосхвалениях д'Израэли. Но путём романа, т.е. через наиболее доступную невежественным массам литературную форму, он провозглашал лишь то, что для всякого еврея служит непреложной истиной и о чём любой из сынов Иуды готов кричать до потери сознания...

Мы, разумеется, не станем входить с ним в полемику на этой почве, тем более, что и сами не отрицаем многого весьма зловещего, но мы признаём уместным обратить здесь внимание главным образом на отзыв д'Израэли, как на яркий образчик той ненависти, какую иудаизм питает к России, а также в удостоверение нашего основного тезиса, что еврей никогда не перестаёт быть евреем и только евреем.

II. По отношению же к бесподобности кагального величия не следует забывать, что премьерство д'Израэли в Британии, как и диктатура Гамбетты во Франции, обусловливались не столько исключительностью их дарований, сколько организацией и вероломством потаённой силы, которая будто бы во имя благоденствия той или иной страны пытается теперь захватить власть над миром. Для разоблачения сего надлежит во всяком случае рассматривать их биографии не порознь, а совместно. Специальное исследование Дрюмона “Gambetta et sa cour” не скажет того, что разъяснит простое сопоставление отказа Франции по настоянию Лейбы Гамбетты присоединиться к английской экспедиции в Египте яко бы для усмирения бунта Араби-паши с одновременностью захвата Англией через Ротшильдов у разорившегося вице-короля акций того именно Суэцкого канала, против сооружения которого, как угрозы её владычеству в Индии, Великобритания поднимала всю преисподнюю. Утратив, таким образом, только что приобретённое гением Лессеспа свое обаяние в Египте, французский народ совершил по наущению евреев если не самоубийство, то опасное самоизувечение, так как беда не приходит одна, а с детками... Владея обширнейшими территориями в Африке, Франция была, однако, вынуждена отступить вслед затем в Фашоде, отказаться от плодоносной Уганды и молча взирать на завоевание “просвещёнными мореплавателями” Трансваля. Без её протеста и перед изумлёнными взорами обоих полушарий Англия не замедлила обосновать новую Трансафриканскую империю, а Франции, уже как своему вассалу, “подарила”, вдобавок значительно позже, чужое Марокко, которое пришлось вдобавок, да ещё ценой почти всего Конго, выкупать у Германии для того, чтобы на первых же шагах своего протектората приниматься за усмирение в том же Марокко еврейского погрома...

Арабы поняли, кто их истинные “друзья”!...

Что ничтожные причины порождают иногда важные последствия, тому примером служит запрет Карлом I всякой эмиграции из Англии. И что же? Сюда, наоборот, иммигрировали и здесь основали масонство евреи после того, как в XIII столетии они же были частью истреблены, частью изгнаны совершенно.

“Уповайте на Бога и держите ваш порох сухим!” — отдавал приказ по войскам Кромвелль, когда шёл сокрушать монархию. А когда после казни короля Долгий парламент стал осыпать лорда-протектора “английской республики” королевскими же почестями, хотя протектор не стеснялся говорить, что “парламент у него в кармане” и не раз его разгонял, народ, как всегда обманываемый видениями свободы, встречал своего “благодетеля” с энтузиазмом, надменный Оливер Кромвель, будучи на вершине могущества и славы, не затруднился бросить “республиканцам” в глаза такую аттестацию: “этой челяди собралось бы ещё гораздо больше, если бы меня стали тащить на виселицу...”

Скептик подобного рода не мог, стало быть, не сознавать, что делать, когда для сокрушения монархических устоев и ликвидации католицизма призвал на помощь сынов Иуды. Конечные же результаты этого сказываются лишь теперь в сокрушении авторитета палаты лордов и в торжестве демагоги, вызывая жизнеопасные для страны раздоров, равно как железнодорожные либо угольные забастовки.

Потоки золота, через открытие Америки хлынувшие в Европу, эпоха Возрождения и Реформации и, наконец, упадок Нидерландов перед колониальными успехами Великобритании через её военный флот, созданный, увы, португальцем Себастианом Каботом, — таковы были данные, окрылившие еврейство и подготовившие его тайный союз с “просвещёнными мореплавателями” в интересах “избранного народа”, разумеется...

Едва только во время Кромвеля Бэкон Веруламский успел написать “Новую Атлантиду” при благосклонном участии еврея Элиаса Ашмолля, как уже в 1717 году масонство получило в Англии полную кагальную организацию, распространённую затем на обе Америки и на английские колонии вообще, а также через англичан и евреев по всей Европе. Глубокого внимания достойна история подвигов масонства ради мировой политики британцев. Не имея возможности останавливаться на этом вновь, хотя здесь лежит центр тяжести и современных явлений, равно как не задаваясь ни толками и ритуалами, ни генезисом и замыслами масонства, ни фабрикацией им революции, ни даже суммарными данными о положении его в России, ибо это увлекло бы нас слишком далеко, мы вынуждены ограничиться некоторыми резолютивными сведениями для выяснения политической роли евреев ныне.

III. Как безжалостная мачеха, французская революция ниспровергла все христианские корпорации и бросила их на произвол самого страшного из тайных сообществ — кагала, о котором, вдобавок, понятия не имела. Обреченные на жертву судьбе, рабочие предались своему опаснейшему врагу — той противохристианской шайке, которая соорудила для них, или, лучше сказать, для себя через них, ассоциацию “Интернационала”. В настоящее время, фанатизированные подпольными силами, которые питаются их же горькой долей, рабочие идут на приступ социального строя. Они проливают свою кровь ради целей иудео-масонской клики, самого существования которой, однако, не подозревают в свою очередь, с достаточной определенностью.

Впрочем, эта организация даже не таится, как в простоте говорят иные, потому что ей де скрывать нечего. Такое мнение пригодно разве для наблюдателей крайне поверхностных. Наивно, в самом деле, предполагать, что может быть жизнеспособным политический заговор, который стало бы отрицать собственное бытие. Малейшая случайность, и он был бы открыт, а разоблачение явилось бы уже доказательством злонамеренности самой тайны. Тем паче не годился бы план этого сорта для масонства, как учреждения, задающегося неизмеримыми операциями среди обширного круга лиц и на международной сцене. Гораздо рациональней такая система, когда, существуя явно, сокровенное в действительности общество маскировало бы только свою цель. Посему этим принципом и вдохновляются подлинные заговорщики, проникновенные организаторы, если хотят создать нечто воистину тайное. Они руководствуются соображением, что вести своих адептов следует дорогами извилистыми и чреватыми случайностей, подобно тому, как и путешественнику при подъёме на гору случается обращаться спиной к вершине, которой, тем не менее, ему предстоит достигнуть. Опыт и размышление равно показывают, что лишь этим способом можно обезопасить себя от невзгод болтливости. Отказывая своим сторонникам в знании цели, куда общество действительно стремится, главари исключают таким путём возможность обнаруживать её. А если, сверх того, будет умело подсказана другая цель и сами адепты поверят, что всё направлено к её реализации, то заговор станет ещё безопаснее, так как чем больше “посвящённые” захотят говорить, тем успешнее станет расти заблуждение и тем недоступнее окажется сокрытое.

Построенный по данной схеме заговор становится ограждённым как против легкомыслия и нескромности, так и от самой неловкости своих приверженцев. Параллельно с этим, тайна будет застрахована и от умысла повредить ей со стороны таких членов сообщества, которые задумали бы его покинуть. Наконец, заговорщики могут быть спокойны и за проникновение шпионов, которых полиция той либо иной страны могла бы провести в их среду с намерением поразведать, что у них собственно делается.

Превосходство указанной организации явствует само по себе. Отсюда нетрудно понять, что обществами действительно потаёнными, иначе говоря, единственными, у которых ещё может быть надежда скрыть свои замыслы, а следовательно и наиболее опасными, являются только те, которые устроены по начертанному сейчас образцу.

Сообразно с изложенным необходимо и в масонстве различать двойственность или, так сказать, два наслоения: одно — маска для толпы, а другое — подлинное существо ордена. Открыто и всенародно, масонство является учреждением просветительным и благодетельным. Втайне и сокровенно оно представляет коварную и деспотическую ассоциацию для сокрушения тронов и алтарей с целью замены их собственной тиранией.

В первом направлении ещё раз усматриваются, если можно так выразится, два этажа. Нижний — это пушечное мясо ордена, воспитываемое на мистических аллегориях и волшебстве ритуала, запечатленных иудейством только извне. Верхний этаж — начальство и аристократия сообщества, никакой власти, впрочем, не имеющая, но увлекаемая блеском церемониала и напыщенностью титулов, равно как хранением пустопорожних тайн и бутафорской иллюзией величия.

Здесь видимое возносится над невидимым.

Во втором направлении, как бы эфемерном и легендарном, а потому недосягаемом и неведомом, но совершенно реальном и главенствующем лежит центр тяжести масонства. Отбросив буффонаду и мишуру, действительные и безграничные его повелители диктуют свою волю народам и правительствам. Организация и личный состав этого святилища ордена хранятся, в глубочайшей тайне настолько, что и самое его существование отвергается в большинстве случаев даже искренно самими масонами.

По обычаю сокровенных корпораций, расчитанных на ореол и безнаказанность, а потому анонимных, никто из людей, стоящих на виду, будь то шведский или английский король, как гроссмейстер ордена, либо как Натан, имеющий это звание в “Великом Востоке”, ныне же состоящий и городским головой в Риме для потехи над папой, не может быть почитаем членом верховного совета масонов. Надлежит твёрдо памятовать, что не только принцесса Ламбаль, но сама Мария-Антуанетта и даже Филипп Орлеанский хотя и занимали по внешности высокие ранги в масонтве, но это не помешало им подвергнуться смертной казни по его же приговору.

Посему на указанных путях заслуживает внимания и наставление, данное неким масонским коноводом, евреем Тигренком (Piccolo Tigr), в его письме 18 января 1822 года членам одной из первоклассных масонских групп, так называемой “Высокой Просеки” (Haute Vente). “Тигренок” говорит в нем:

“Высокая Просека” желает, чтобы под тем или иным предлогом в масонские ложи проводилось как можно больше титулованных и богатых людей. Не имея законной надежды стать королями “милостью Божией”, принцы владетельных домов обыкновенно не прочь достигнуть престола милостью революции. Среди них в Италии и за её пределами немало таких, которые мечтают хотя бы о столь скромных отличиях, как наши символические передник и лопатка. Другие лишены права наследования либо изгнаны. Обольщайте же их триумфом популярности, завладевайте ими для франкмасонства. “Высокая Просека” затем увидит, как лучше использовать их на дело прогресса. Принц, которому нечего ждать престола — изрядный выигрыш для нас. А их не мало в таком положении. Делайте же из них масонов! Ложи приведут их в карбонаризм, а засим настанет день, когда, быть может, “Высокая Просека” снизойдёт и до их усыновления. Покамест они послужат клеем для глупых мотыльков, приманкой для интриганов, мещанства и бедноты. Эти дрессированные принцы будут работать на нас в уверенности, что стараются для самих себя. Сказанное кажется небесполезно, так как всегда найдутся олухи, готовые компрометировать себя на службе тайному обществу, опорой которого является принц...”.

IV. Руководствуясь изложенным, мы поймём и неизбежность соучастия евреев с масонами. Владея испытанной международной, глубоко скрытой организацией, еврейство представляет для масонского ордена драгоценное приобретение, но и само немало выигрывает, заключив союз с тайным сообществом, никем не подозреваемые члены которого могут проникать и туда, где прямой доступ кагалу закрыт. С другой стороны, иудаизм через масонство вступил в секретную конвенцию с Великобританией, согласно которой действует, приурочивая её интересы к своим, хотя и сам обязывался служить ей на мировой сцене, но под условием гарантии собственных замыслов всем гнётом британкого могущества.

Результаты известны.

Владычество Британии на морях исключает существование конкурирующих морских сил. Отсюда — истребление через революцию XVII века флота в Голландии, а в конце XVIII столетия и особенно под Трафальгаром, — флота Франции, равно как потопление русских эскадр в Севастополе, Порт-Артуре и, наконец, под Цусимой, представлялись неизбежными математически.

L'histoire des anglais est celle des requins, — toujours a l'affut des naufrages, et qui ne sont jamais mieux pourvus qu'apres les tempetes”, справедливо заметил один из наполеоновских генералов — Ламберт.

С другой стороны, казнь Людовика XVI и неоднократные разгромы австрийской империи Наполеоном, начиная с битвы под Риволи, где план, выработанный австрийским генеральным штабом стал через масонов известен Бонапарту ещё накануне сражения, должны были равным образом совершиться с неотвратимостью велений судьбы.

“Кошка, хлебнувшая уксусу”, как называл его Вольтер, невзрачный и ничтожный адвокат из Арраса, Робеспьер был жалкой пешкой, проведённой масонами в короли революции, и если погиб на гильотине, то не за свои злодеяния, а потому, что дерзнул зазнаться перед собственными повелителями. То же самое произошло впоследствии и с Гамбеттой, который был смертельно ранен в мочевой пузырь собственной любовницей, оказавшейся “рыцарем-кадошем”, т. е. масонским шпионом и палачём одновременно. Остров же Св. Елены научил Наполеона, что верховная власть в этом мире принадлежит Великобритании либо Всемирному Кагалу.

Наполеон погиб, а его масонский соглядатай Талейран остался. Причём многократно изменническая карьера этого последнего представлялась бы немыслемой, если бы он не был ставленником всесильных “детей Вдовы”.

Не располагая достаточными сухопутными силами, Англия издавна и с дьявольской прозорливостью готовила противовес России в Германии. По-видимому, роль Пруссии сперва готовилась Брауншвейгу, великий герцог которого и был возведён в гроссмейстеры немецких масонов. Но он оказался малоспособным, и звание гроссмейстера перешло к прусскому королю, за которым оно оставалось преемственно до современного нам Вильгельма II, рискнувшего (пока ещё благополучно, хотя и не совсем, как показали некоторые факты) свергнуть масонское иго.

Линкольн и Карно были убиты, когда стали поперёк дороги Великобритании. Первый не допустил распадения С.А.С. Штатов на два, заранее осуждённых враждовать между собой, государства, чего так жаждала Англия. Второй хотел завладеть Фалиодой, т. е. разрезать надвое созданную вскоре англичанами трансафриканскую империю — от Каира до Капштадта. В апофеозе, как известно, был иудеомасонам принесён в жертву и Феликс Фор, когда задумал обратиться к французскому народу с посланием против второго пересмотра дела Дрейфуса.

Итальянский король Гумберт являлся для масонства необходимым лишь как отрицание светской власти папы, но, подобно герцогу Беррийскому, в свою очередь оказался убитым, когда стал слишком популярен, возвышая, стало быть, монархический принцип, чего масоны не терпят.

Таким образом, масонство следует рассматривать, как талмудизм, приспособленный для гоев. Сравнительно с кровным иудейством, оно, конечно, играет второстепенную роль. Но не так легко определять взаимоотношение Великобритании и всемирного кагала. Кто здесь кого эксплуатирует и кто кого в итоге обманет, покажет будущее. Можно думать, однако, что представляясь лишь одной из картин калейдоскопа, которые проходят перед глазами Израиля на протяжении тысячелетий, и сам надменный Альбион окажется жертвой кагала. Тогда, наконец, муза Клио продемонстрирует новое издание гибели Карфагена воочию... Ведь поднялась же из векового сна Япония...

А пока работа идёт совместно. Не возвращаясь к эпохе 1789 г. либо к генезису династии Ротшильдов, заметим, что в гармонии с этими данными, Прудон после революции 1848 г. был вправе воскликнуть: “мы только жидов переменили!..” В страшную же годину 1870-1871 гг., когда Франция истекала не кровью, а сукровицей, мы во главе её правительства видим триумвират из сынов Иуды: Адольфа Кремьё, он же гроссмейстер “Великого Востока” (Grand Orient) и основатель “Всемирного Еврейского Союза”, Жюля Фавра и Леона Гамбетты. Именно сей последний заложил фундамент официальному господству своих единоплеменников во Франции. Засим, в то время, как его ближайшим наперсником и преемником его “диктатуры” явился Иосиф Рейнак, злобный запевала Дрейфусиады, родной дядя этого бесподобного еврея, Иаков Рейнак, входил в состав второго, панамского, триумвирата с доктором панамских же наук Корнелием Герцем и чемпионом резвости в бегах Артоном.

Соображая всё это, нельзя не признать, что рядом с диктатором Франции из виртембергских евреев Гамбеттой, может стоять разве такой же, как и он, выходец чрез своих предков из Испании Веньямин д'Израэли, неизменный враг Гладстона и ядовитый порицатель его реформ. ОЖоннель справедливо заклеймил д'Израэли званием “прямого наследника того злодея, который и на кресте не захотел принести покаяния”. Происходя, как сказано, от сефардимов, т. е. потаённых евреев, крестившихся в Испании после изгнания Фердинандом и Изабеллой всех остальных членов “избранного народа”, д'Израэли вновь крестился лично, в Англии. Тем не менее, он провёл некрещеного соплеменника Лионеля Ротшильда, а за ним и других, в английский парламент, как говорил “во имя христианского милосердия”, и, в заключение, уже будучи лордом Биконсфильдом, возвратился перед смертью в иудейство. Память его была почтена особо торжественными молениями в синагогах обоих полушарий. Припоминая же роль д'Израэли на Берлинском конгрессе, мы уразумеем и ту степень ненависти, какую питают жиды к России. Она способна идти в уровень только с неистовыми проклятиями сынов Иуды по адресу “царства Эдемского”, как в талмуде именуется древний Рим. Такова, впрочем, неизменная повадка евреев приходить в бешенство от обаяния силы, перед которой они рабски трепещут...

Нет надобности осложнять наш текст кагальной номенклатурой далее. Но по поводу Израиля нельзя не упомянуть хотя бы о блистательности выбора в “русские законодатели” обеими нашими столицами столь возлюбивших Россию евреев, как Герценштейн и Винавер. Затем трудно позабыть и о таких иудейских же потомках и в свою очередь наших “друзьях”, как германский канцлер Бетман Гольверг либо как австрийский премьер Эренталь. Для дивертисмента назовём в качестве членов новоявленного кагального триумвиата, Ферреро Натана и первого министра Италии Луццати и отметим, что ещё недавно по инициативе последнего итальянский парламент обменялся масонским приветом с палатой общин той самой Великобритании, о которой даже еврей Гейне не мог не сказать, что “океан давно проглотил бы этот отвратительный остров, если бы не боялся, что его стошнит!...”

Посему настольной книгой государственного человека должна быть “История третьей республики” Марсера, министра внутренних дел при Мак-Магоне. Оставаясь в живых доныне, Марсер даёт здесь в результате 30-летних наблюдений панораму как провозвестников и путевых соратников, так и нынешних рабов кагального режима во Франции. Редкое сочетание условий открыло этому доблестному патриоту возможность видеть, шаг за шагом, гибель родины и разоблачить весь цикл её ожидовления. Но что всего знаменательнее, Марсер, наблюдая за Гамбеттой, провидел в его лице нынешние результаты замыслов кагала поработить Францию и доказывает это.

Холодна в синем море волна

И глубоки пучины морские, —

Но ещё холодней глубина,

Где таятся страданья людские!...

V. Таковы логические выводы истории в награду французскому народу за дарование евреям равноправия. А между тем, уже знаменитый юрист и главный автор Наполеонова кодекса Порталис рассуждал по еврейскому вопросу так: “Учредительное Собрание полагало, что для обращения евреев в добрых граждан достаточно открыть им безразлично и безусловно доступ к правам, которыми пользуются французы. К несчастью, опыт доказал, что если тогда не было недостатка в философии, то не хватало прозорливости, и что в известных пределам, нельзя с пользой издавать новые законы раньше, чем озаботиться подготовкой новых людей. Ошибка проистекает из того, что в разрешении проблемы о гражданском состоянии евреев не хотели видеть ничего, кроме вопроса о веротерпимости. Но сыны Иуды представляют не просто секту, а народ, у которого некогда были свои территории и правительство. Он был рассеян, но не мог быть растворён. Блуждай по лицу земного шара, он ищет убежища, а отнюдь не отечества. Он проживает среди других народов, не смешиваясь с ними, и повсюду считает себя иноземцем. Такой порядок вещей обуславливается природой и характером еврейских учреждений. В настоящее время, евреи приблизительно то же самое, чем они являлись всегда. Наши законы признаются ими, лишь поскольку не противоречат их собственны”. Они не французы, не поляки, не немцы и не англичане, — они только евреи. Из факта, что сыны Иуды — меньше секта, чем народ, явствует, до какой же степени было неразумным провозглашать их гражданами Франции без исследования хотя бы того, могут ли и действительно ли желают они сделаться таковыми?”

Рената никто, конечно, не заподозрит в юдофобстве. Между тем, вот как поучает он в своей книге “Антихрист”.

“До наших дней, еврей неизменно вкрадывается повсюду, как бы домогаясь равноправия. В действительности, отнюдь не равноправия ищет он, ибо сохраняет везде свои особые уставы. Он требует тех же гарантий, которыми пользуются все и сверх того законов исключительно для себя. Он хочет пользоваться преимуществами нации, не будучи таковой и не принимая участия в исполнении национального долга. Однако, на это ни в коем случае и никогда не может пойти никакой народ. Нации суть военные учреждения, мечом основанные и мечом живущие. Они представляют собой крестьян и солдат. Евреи нигде и ничем не содействовали их установлению. Здесь именно и кроется крупное недоразумение, лежащее в основе всех иудейских притязаний. Иностранец, которого терпят, может быть полезен стране, но при условии, чтобы он не завладевал ей, как делают евреи. Несправедливо требовать себе одинаковых прав с членами семьи, дом которой не вами выстроен, подобно птицам, устраивающимся в чужом гнезде, подобно тем улиткам, которые забираются в раковину другой породы”.

Артур Шопенгауер в своём исследовании “О праве и политике” думает так:

“Скитающийся по белому свету еврей — не что иное, как олицетворение всего иудейского племени. Учинив смертный грех против Мессии, Спасителя мира, он не только не будет облегчён от бремени своего злодеяния, но останется вечным бродягой без отечества среди чуждых ему народов. Таково преступление, такова участь этого маленького народца который, изумительное дело, будучи прогнан из своей родины более двух тысяч лет тому назад, всё-таки продолжает влачить своё бытие и скитаться, между тем как столько других великих и знаменитых народов, наряду с которыми столь ничтожное племя даже не заслуживает быть упомянутым — ассириане, мидяне, персы, парфяне, отошли в вечный покой, исчезли без возврата. Так, ещё и сегодня встречаем мы этого Ивана Безземельного среди всех народов мира. Причём он нигде не у себя дома, но нигде не иностранец, отстаивающий свою национальность, с беспримерным упорством, и всё пытающийся укорениться где-нибудь, чтобы наконец подделать себе отечество, без которого любой народ всё равно, что аэростат в воздухе. Увы, по сие время живёт Израиль паразитом на счёт других народов и не на своей, а на их земле. Но это не мешает ему вдохновляться самым искренним патриотизмом во имя своей собственной национальности, как это ясно показывает строжайшая гармония, с которой все они держатся за одного и один за всех. Поэтому нет белее искусственной и деланной, нет боле лживой идеи, чем представление о евреях просто, как о религиозной секте. Когда с целью поддержать это заблуждение, заимствуют у церковного языка термин “религиозное исповедание”, тогда, очевидно, прибегают лишь к рассчитанной стратегами не с целью спутать истинные понятия о вещах. Так что, полагаю, само употребление подобного выражения не должно быть терпимо, ибо надо говорить о еврейской нации, а не о чём нибудь другом.

А когда дело идёт о пороках, присущих национальному характеру евреев, когда возникает речь о поразительном отсутствии у них того, что мы называем verecundia [25] и что позорит их несравненно больше, нежели всё прочее, но что служит им в этом мире на пользу лучше, чем самая высокая добродетель, то означенные еврейские пороки можно приписывать угнетению и рабству, но этим их отнюдь нельзя устранить”.

Дополняя Шопенгауэра, известный философ и юрист Клюбер [26] излагает следующее:

“Евреи представляют особую политико-религиозную ассоциацию, сурово подчинённую деспотизму раввинов. Жизнью своих общин, системой действий каждого из них, своим национальным, совершенно исключительным строем, обострённым сознанием кровного родства между всеми ними, mo-есть таким чувством, которое в сущности является духом касты, они образуют от отца к сыну сообщество наследственных заговорщиков. Дух еврейства познаётся, вообще говоря, из их религиозной гордыни. Они воображают себя народом, который, будучи избран Богом, стоит выше всех неевреев и отличается от них как физически, так и нравственно, а затем полагают, что все прочие народы должны быть стёрты с лица земного. Но разум доказывает, а опыт подтверждает, что кастовый дух, в особенности же дух религиозно-политической касты, несовместим с благом государства и общества. Кроме того, вплоть до настоящей минуты иудаизм представляет с политической, религиозной и физической точки зрения такую кастовую закваску, которой нет другого примера во всей христианской Европе. Положение этого рода создаёт непрерывный антагонизм между израильтянами и всякой страной, где они поселяются.

Дать еврейству, каким оно является перед нашими взорами, права вполне тождественные с теми гражданами, которые не состоят, подобно ему, в оппозиции и борьбе с государством, значило бы превратить в источник неизлечимый заразы этот бич, этот исконный антагонизм, который мучает и ослабляет государство, если не приводить его к совершенной погибели. По указанным основаниям, мы проповедуем свободное, искреннее и бесповоротное порицание, устранение и отвержение талмудизма!”

“Не смотря на своё рассеяние, евреи тесно связаны между собой. Неизвестными владыками они последовательно направляются к свои.” общим целям. Отвергнув все попытки ассимилировать их, евреи доныне и повсюду составляют государство в государстве, а в Польше сделались глубокой, до сих пор не заживающей язвой этой прекрасной страны” (Мольтке).

Основываясь на историческом опыте, С.М.Соловьёв в своих лекциях, читанных в Московском университете (семидесятые годы минувшего столетия), говорит:

“Еврейский элемент самый опасный, самый зловредный для жизни и благоустройства любой страны, ибо, как древоточивый червь, элемент этот подтачивает основы государства, образуя в нём status in statu. Принимая в свой состав иудейское племя с надеждой ассимилировать его, государство жестоко ошибается, так как берёт на себя непосильный, сизифов труд и, подобно человеку, проглотившего камень, обольщается заблуждением, будто его организм в состоянии переварить этот камень.

Евреи достались нам от загубленной ими Польши. Немало предстоит России труда, усилии и неприятностей в борьбе с еврейством, действующим тлетворно и пагубно на всякий народ”.

В Японии совсем нет евреев. А почему их нет и как к ним относятся, видно из следующих пояснений одного из членов “генро” (верховного совета при микадо), графа Окумы:

“Это племя не имеет отечества и повсюду, куда ни приходит, старается разрушить чувства патриотизма, растлевая человеческие умы. Евреи стремятся создать всемирную республику. Тогда они сами будут властелинами мира. Мы более всего на свете боимся евреев и не пускаем их к себе. Мы видим, как они завладели Америкой и Европой. Можно сказать, что в их руках скопились богатства вселенной. Война в значительной степени зависит от евреев, благодаря скоплению капиталов в их руках. Они играют мировыми рынками, как мячиками. Мы это увидели во время войны.

Россия была сильна и крепка духом, пока её не расшатали евреи. Евреи разрушают Россию. Именно они растлили устои её патриотизма. Они же разрушили Францию и другие европейские государства!...”

Не евреи ли, добавим мы, повинны и в разжигании той ненависти, которая учитывается заранее, как новый источник колосальных гешефтов, если между Германией и Англией вспыхнет ими же подстроенная война?!... И не то ли же еврейство напрягает далее все усилия, чтобы одновременно поставить на другом полушарии ещё невиданную, быть может, трагедию кровопролития, когда столкнутся Япония и Америка, а всемирному кагалу удастся совершенно по-жидовски отблагодарить таким образом С.А.С. Штаты за всё зло, по иудейскому же подстрекательству учинённое ими России?...

Обращаясь к нашему многострадальному отечеству, мы исповедуем, что священная кровь, пролитая на него русской армией, и жгучие слезы его народа над тяжким, едва переносимым, увы, пока безнадёжным горем, освобождают нас от напоминания о том, что в эпоху войны на Дальнем Востоке и на пути осатаневшей в измене, кагальной революции, проделывали у нас евреи.

Австрия — гнездо еврейства, глубоко поработившего христианскую страну. Это едва ли не единственное государство, в котором евреи пользуются равноправием не de jure только, но и de facto. Но и там воочию развивается грозное движение против еврейского равноправия. Два года тому назад в 1908 году уже обсуждался в австрийском парламенте законопроект об ограничении приёма евреев в средние и высшие учебные заведения четырёх-процентной нормой, соответственно процентному отношению иудейского населения в стране.

Картина, нарисованная и объёмистой записке к законопроекту, прямо ужасна.

Евреев в Австрии всего 1.300.000, но в их руках уже сосредоточена половина австрийского капитала. Им принадлежат оба австрийских Земельных Банка — “LanderBank” и “BodenkreditAnstalt”, в которых заложены три четверти частновладельческих земель Австрии. Почти все австрийские синдикаты и частные железные дороги принадлежат еврейским компаниям с венским Ротшильдом во главе. Есть области (как Галиция), в которых уже две трети земельной площади принадлежат евреям на правах собственности. Наконец, еврейская интеллигенция буквально заполнила все сферы приложения интеллектуального труда. На 100 врачей в Австрии приходится: евреев 54 и христиан 46; на 100 адвокатов: евреев 63 и христиан 38. В Буковине, на 100 адвокатов приходится — — евреев 78, а в Черновицком университете евреи составляют 50% числа студентов, хотя в составе населения этого края евреев только 21/4 процента.

В виду этого, естественен и знаменателен ответ, данный крупным венгерским учёным Бэла Викором финляндцам, обратившимся за советом, пускать ли евреев в Финляндию?

“Хотя мы, венгерцы, требуем для своей страны и народа все больших прав, фактически мы совершенно побеждённый народ, у которого нет ничего, что он мог бы назвать своим. Евреи завладели Венгрией и являются её полными хозяевами как в государственном, так и экономическом отношениях. Торговля и промышленность находится в руках евреев, равно как и вся печать. То же надо сказать и о банках. Половина докторов и адвокатов — евреи и т. д. Совершенно немыслимо препятствовать их деятельности, а лицо, которое отважилось бы на это, безусловно, стало бы человеком погибшим. Но, что опаснее всего, у венгерского народа уже нет прежней любви к родине и он говорит: что нам до блага родины, когда она вся уже в руках евреев!... Венгерское социал-демократическое движение равным образом является гнусной иудейской аферой, во главе которой стоят одни евреи. Я не знаю характера финского народа, но думаю, что против еврейских мошенничеств он, в свою очередь, стал бы бороться честными, законными средствами, и погиб бы. Вас ожидает участь, которая постигла нас, а если вы уже непременно хотите открыть свою страну для какого-нибудь чуждого, то вам гораздо выгоднее пригласить наших разбойников с большой дороги, цыган, например, чем евреев. От их нападений можно найти защиту у закона, тогда как против еврейского засилья её не существует. Евреи совершают свои гешефты именно под защитой закона, последствия же бывают несравненно тягостнее и оскорбительнее, чем нападения простых разбойников”.

Гармонируя со всем предыдущим, известный берлинский проф. Теодор Шиман в своей книге “Deutschland und die grosse Politik”, где целый отдел отведён нашим событиям последних лет, удостоверяет, что “русскую революцию можно с одинаковым правом назвать и еврейской”.

Развивая эту мысль, профессор говорит:

“Современное революционное движение в России оказалось бы совершенно необъяснимым и невразумительным, если не принимать во внимание дерзкую роль, сыгранную в нём русским еврейством. В кружках русской радикальной и революционной интеллигенции еврейские деятели давно заручились весом. Среди двух-трёх тысяч интеллигентов, предававшихся в Швейцарии (в предреволюционную эпоху) революционно-социалистическим проискам, большинство было еврейского происхождения, и они же заведовали руководящим влиянием в революционных партиях. Еврейские интеллигенты и полуинтеллигенты выступают деятельнейшими соучастниками почти во всех террористических покушениях. Они же сумели провести во все русские программы преобразования и во всякие резолюции бесчисленных митингов полное уравнение евреев в правах с коренным населением. Равным образом, неоспорим факт, что русское студенчество находилось и находится под еврейским влиянием, как несомненно и то, что в русской смуте огромную роль сыграл еврейский “Бунд”, состоящий преимущественно из еврейской интеллигенции и полуинтеллигентной иудейской же молодёжи...”

Согласно с этим, евреи не только не возражали против прилагания к революции 1905 г. термина “еврейская”, но как бы даже, особенно в первое время, кичились этим, а то и сами кричали во всеуслышание, что эта революция — “произведение великого духа еврейской нации”, что “мы вам дали Бога, — дадим и царя!...”

Подтверждая изложенное в свою очередь депутат от г. Екатеринослава Способный докладывал в государственной думе:

“Вслед за манифестом 17 октября, евреи ходили по улицам города и в картузы собирали деньги “на гроб Николаю II”, прибавляя: “жертвуйте и копейки, на гвозди пойдут!”. Евреи говорили также:

“прежде мы вам Бога дали, а теперь дадим конституцию”. В результате народного негодования произошёл погром, сопровождавшийся гласами: “Это вам за гроб нашему Государю!...”

Таковы позорные деяния “избранного народа” только в одном 1905 г.

VI. Если теперь, достигнув неимоверных результатов “освободительной” деятельности через свое распространение по всему лицу нашей земли и беспримерный захват её богатств, равно как через воистину страшное обездоление и порабощение новых масс её коренного населения, сыны Иуды не прибегают к браунингам, маузерам и бомбам, по крайней мере столь же “свободно”, как раньше, то это вовсе не значит, что они изменились. Ближайшим тому доказательством служит отношение иудейской прессы к П.А.Столыпину по поводу сохранения им поста во главе правительства после кризиса в марте 1911 года. Мало знает история государственных людей, которым выпали бы на долю задачи столь же опасные, как П.А.Столыпину. Ещё меньше сохраняют летописи имена, достойные идти в уровень с тем, кто, пережив все ужасы предумышленного к его личной погибели злодеяния на аптекарском острове, остался на страже успокоения России и внушил страх её врагам в самую, быть может, тяжёлую для неё годину. Но вот наступил кризис, и предатели нашей родины, евреи, возвеселились “в надежде на перемену курса”. Оказалось, вопреки их расчёту, что катальным мечтам пока не суждено сбыться. Чем же ответили сыны Иуды?

Для полноты впечатления мы приведём сперва отзыв серьёзной, хотя отнюдь не русофильской газеты “Temps”, a затем и новый образец еврейской предерзости.

Temps” посвящает передовую статью оценке русского премьер-министра в связи с известием о возможности его отставки. По мнению парижской газеты, “П.А.Столыпин, очевидно, считая своим долгом укрепление представительного строя в России, прочное обеспечение существования и деятельности государственной думы. Он знал, что в самой её среде есть враги, знал, что влиятельные в России крайне правые партии не проч воспользоваться каждым подходящим случаем, чтобы свалить министерство и разрушить новый строй. Поэтому он хотел заинтересовать в думской работе и те реакционные круги, которые относились недоброжелательно к самой идее народного представительства. “Можно ли требовать роспуска думы, принявшей закон о Финляндии?” — эта фраза, по мнению “Temps”, ярко характеризует многие тактические приёмы премьера. Надо было прежде всего укрепить бесповоротное сознание необходимости думы как учреждения, зорко стоящего на страже русских интересов. Прав ли был П.А.Столыпин во всех проявлениях своей политики, это решать рано, но во всяком случае справедливость требует отметить, что благодаря ему третья дума работала беспрепятственно, содействуя своим существованием общему успокоению.

История увековечивает заслуги П.А.Столыпина и отнесёт период его деятельности к выдающимся министерствам XX века”...

А вот и “братская” характеристика по рецепту талмуда.

Если весть об отставке П.А.Столыпина была встречена известной еврейской экспансивностью, то в кагальных же органах, не скрывающихся под псевдонимом, звучала и безграничная наглость.

В “Еврейском Мире” писали, например, так:

“Правление Столыпина богато чуть ли не всеми преступлениями, когда-либо обременявшими совесть правителей, и нет у него ни одного из тех успехов, которые часто выпадали на долю последних. Имя Плеве было проклято миром после кишинёвского погрома, в пассиве Столыпина числятся Белосток и Седлец. Среди беззаконий, совершаемых деспотами во все времена и во всех странах, государственный переворот всегда почитался самым тяжким. Столыпин имеет 3 июня. Военно-полевые и военные суды Столыпина задушили в четыре года больше, вероятно, людей, чем казнено было в России за целое предшествующее столетие. И этим достиг Столыпин только одного: утолена была жажда мщения кругов, пославших его...”

Уж не почуяли ли гг. евреи возвращение 1905 года? Не думалось ли им, что близка возможность отпраздновать вновь революционный шабаш?!...

Тогда бесполезно было бы загадывать вперёд. “И погромче нас были витии, да не сделали пользы пером!...” А тем временем Митя Богров “ради блага своего народа” убил П.А.Столыпина...

VII. Для совершенного же вразумления по вопросу, что такое “жид политический” в России и каковы замыслы сынов Иуды против нас, без сомнения, в связи с общими планами еврейства, равно как для разоблачения тех ужасов, которыми грозит нам “избранный народ”, переполняя чашу русского терпения своими беспримерными даже у евреев злодеяниями, надлежит обратиться к речи, произнесённой Н.Е.Марковым 1 марта 1911 года в государственной думе.

Эта достопамятная речь — заслуженный иудеями приговор, роковые же последствия его неотвратимы.

А если еврейство по общему для деспотов правилу само испытывает страх, который старается внушать другим, то этим доказывается лишь, что есть справедливость и в сей юдоли палача. Речь Н.Е.Маркова такова:

“Господа! Я опасаюсь, что выслушав сегодня, в день 1 марта, мои слова, вы не будете так весело смеяться, как вы это проделывали до сих пор, тем не менее, я всё тот произнесу свои слова.

Депутат Родичев позволил себе сопоставить или “взять в одни скобки” достойного судебного деятеля, сенатора Варварина, с лицом самого Родичева. Я не стану, однако, останавливаться на подобном выпаде, а перейду к существу данного вопроса.

Депутаты Гегечкори и Родичев здесь очень долго упрекали Министерство Юстиции в том, что оно сотрудничает с Азефом.

Господа, мне странно слышать это от революционеров и пристанодержателей революции упреки в том, что Правительство, а в частности, Министерство Юстиции, сотрудничает с лицом, по их убеждению, недобросовестным и преступным, т. е. с Азефом. Кто такой Азеф, вам, господа левые, конечно, ближе известно. Я о нём знаю только то, что слышу с этой кафедры, короче говоря, знаю очень мало. Как бы то ни было, я ныне считаю необходимым обратить ваше внимание, внимание пристанодержателей революции и прямых революционеров, что этот самый Азеф, которого вы проклинаете здесь чуть не ежедневно, был сотрудником не только департамента полиции, но являлся также сотрудником и ваших революционных сообществ, о чём вам надлежит твёрдо памятовать. Азеф был признанным вашим главой, он был вашим учителем. Десятки лет Азеф руководил вами и исполнял свою миссию в вашей среде, с вами вместе, под вашим флагом (Крупенский с места: и в Париже рядом с Милюковым сидел!) Если вы сейчас говорите, что Азеф величайший негодяй, то с этим я совершенно согласен, ибо он работал всё время с вами (рукоплескания справа).

Каким образом человек, вышедший из их революционной среды, человек, которого революционеры десятки лет посылали, по их же авторитетному свидетельству, на грабежи и убийства, на убийства лучших людей в России, на убийства даже людей Царской крови, каким образом теперь за сотрудничество с этим их приятелем смеют они же обвинять кого бы то ни было? Имеют ли они, эти революционеры, нравственное право упрекать за сотрудничество с их руководителем, с их приятелем Азефом Министерство Юстиции? Вы, лживые, должны бы молчать, вы должны бы робко опустить глаза и смотреть вниз, вам должно бы быть стыдно даже слушать, когда произносится имя Азефа, ибо Азеф — это вы сами... (шум и рукоплескание справа).

Депутат Гегечкори, а также и депутат Родичев упрекали Министерство Юстиции в том, что до сих пор не открыли убийцы некоего Караваева... (голоса слева: вот вот!)..., что до сих пор не наказаны убийцы Герценштейна и Иоллоса.

Об этом мы слышим уже в течение нескольких лет, уже несколько лет произносят эти три фамилии, из коих две еврейские. Это три жертвы яко бы правых неистовств. И вот, за убийство этих трёх лиц яко бы правыми людьми, что впрочем совершенно не доказано, нас заставляют выслушивать массу речей с нападками на Правительство, на Думу.

Конечно, убийство не то что трёх, а даже одного и не только человека, но хотя бы и одного иудея, есть преступление. Но, господа, надо соблюдать меру. До сих пор с разными натяжками вы могли приписать правым монархистам три убийства за несколько лет, приписать совершенно несправедливо, без всяких доказательств, ибо суд ваших обвинений не подтвердил. Трёх убитых яко бы нами вы начисляете в своём лагере, и это прошу вас запомнить.

Но почему же вы не говорите, господа, о том, кого убили 30 лет тому назад в ужасный день 1 марта?

Почему об этом убийстве вы не вспомните?

Вы всё твердите о каких-то Караваевых, Иоллосах, Герценштейнах, а об убийстве в Бозе почивающего Императора, Самодержца Всероссийского, Александра II забыли?... Вот о ком надлежало бы вам припомнить в этот день 1 марта, а уж никак не о Караваеве. И я вам напомню!... Вы рассказывали побасенки, а я (голос справа: расскажу сказку)... сообщу историю этого дня: кто убил Алесандра II.

Моё право, моё нравственное право ответить на вашу гнусную клевету ('голос слева: а вот насчёт Караваева вы ничего не скажите?).

Насчёт Караваева не я вам буду говорить, а от меня вы выслушаете об убийстве Императора Александра П. Для России это убийство важнее убийства Караваева.

Передо мной лежит исследование привата-доцента Глинского. На стр. 1023 “Исторического Вестника” за 1910г. мы читаем:

“Была выработана программа местной центральной группой партии “Народной Воли”, это название звучит почти так же, как “Народная Свобода”, но эти партии не совсем тождественны... (голос справа: тождественны!). Я не буду затруднять вас чтением всей этой, впрочем, довольно краткой программы, но выдержки попрошу выслушать. Статья гласит: “Кандидат в члены центральной группы должен удовлетворять следующим условиям: представить трёх поручителей из числа членов организации; должен обнаружить преданность делу организации, доходящую до самопожертвования; иметь уже революционное прошлое, быть человеком, ранее доказавшим свою способность вести революционную работу”, т. е. уже иметь руки, обагрённые кровью. Далее значится: “Члены организации партии центральной группы “Народной Воли” не имеют права обладать частной собственностью”. Ну, во всякой организации предъявляются те требования, которые ей нужны, и в критику этих требований я не вхожу. Статья 10 изложена так: “Центральная группа не имеет права поднимать восстание без разрешения исполнительного комитета”. Уже чувствуется некоторая аристократичность взглядов. Бунтовать нельзя без разрешения исполнительного комитета...

Статья 13 говорит следующее, — я попрошу вашего особого внимания:

“Центральная группа имеет право приговаривать к смертной казни частных лиц, своих шпионов и должностных яиц, рангом до губернатора, на уничтожение которого нужно испросить разрешение исполнительного комитета”.

Это, господа, составлено не для черносотенной организации, а для той, которая на своём знамени поставила: “долой смертную казнь!...” (смех). Статья 19 и последняя гласит: “Выход членов из общества не допускается”. Слова “не допускается” написаны курсивом (голос справа: ого, вот это свобода!). Вы, конечно, поймёте, что будет с тем членом партии, который... “допустит выход”. Он будет предан смертной казни. Вот, господа, какие правила ими были составлены для “местных” революционных учреждений (смех справа и в центре). Что же касается центрального исполнительное” комитета, то он имел право устранять, освобождать от жизни решительно всех, уже никого не спрашивая о позволении.

Именно этот самый центральный исполнительный комитет “Народной Воли”, этой вашей aima mater, приговорил на своём Липецком съезде Императора Александра I! к смертной казни и это гнусное, вопиющее злодейство совершил 30 лет тому назад в день 1 марта 1881 г. Так говорят не анекдоты, а история.

Так вот как надо понимать возглас долой смертную казнь!, когда этот возглас раздаётся с левых скамей. Он означает, что левые могут убивать кого им угодно, но ни в коем случае Правительство не должно казнить левых убийц.

Иначе понимать вашего поведения нельзя, господа Азефы. Нечего говорить уже об отношении левых к свободе слова, к свободе личности. Они выразили это в своих же уставах. Вы видите, что их свобода это рабство перед революционными организациями. Вы все, левые, находитесь в рабской зависимости от злодейских сообществ ваших, а потому считаться с вами, как с независимыми личностями, обладающими свободной волей, невозможно. Вы не граждане, вы — рабы ваших организаций, а ваши организации суть 'злодейские, шайки преступников... Но дальше. Тридцать лет тому назад партия “Народной Воли”, из которой потом вывелись, как цыплята из яиц, социал-демократы, социал-революционеры, трудовики и так далее, и так далее... (смех). Грань между революционерами и кадетами не заметна, она стирается, да этой грани, кажется, и нет вовсе...

Итак, Император-Освободитель был казнён, казнён за что же? Он был казнён, так как был признан неудобным, мешающим кому-то. Но кому же?

А никому другому, как иудеям!...

На стр. 581 того же исторического документа... (Голос справа: Нисселович, слушайте! Голос слева: это ложь. Голос справа: Нисселович, молчите!). Желающие прочесть могут обратиться в библиотеку Государственной Лимы, взять “Исторический Вестник” 1910 года за август месяц, прочесть на свободе и обдумать. Итак, я читаю: “Говорили о цареубийстве”, — это даёт свои показания иудей Гольденберг. “С течением времени больше прежнего стали придавать особое значение этому преступлению, как средству для достижения целей, преследуемых не только партией террористов, но и вообще всей социал-революционной партией. Под влиянием такой мысли находился и он, Гольденберг. После совершения убийства кн. Кропоткина, в марте 1880 г., он, отправившись в Петербург, задался целью возбудить там вопрос о цареубийстве (это говорит иудей Гольденберг) и всесторонне обсудить его”. Иудей, как видите, очень обстоятельный.

Приехав в Петербург он встретился здесь со знакомыми, из которых “приходилось раньше говорить с Зунделевичем и с Александром Михайловым. В разговоре с ними после 13 марта ему снова пришлось говорить о цареубийстве. Под влиянием созревшего влияния он, Гольденберг, Зунделевич (тоже иудей) и Александр Михайлов сначала обсуждали этот вопрос втроём”, но им эта компания из двух иудеев и одного русского предателя показалась недостаточной и они пригласили к себе ещё Людвига Кобылянского и Александра Квятковского. И вот, два поляка, два иудея и один русский предатель составили комитет, который успел организовать преступление Соловьёва, стрелявшего в Императора Александра II около Зимнего Дворца.

Самое интересное в следующем:

Когда эта приятная и истинно тёплая компания (г. Гегечкори, вот это была тёплая компания, которую напрасно вы искали на правых скамьях), когда эта тёплая компания собралась в одном из трактиров на Садовой улице, то первым предложил свои услуги убить священную особу Государя Императора иудей Голъденберг, “но предложение его не было принято, так как находили (кто находил — неизвестно), что ему, как еврею, не следует брать этого дела на себя, ибо тогда для общества, а главное для народа”, — слушайте крестьяне! Те крестьяне, которые ещё не сняли креста, слушайте: “что ему, как еврею, не следует брать этого дела на себя, ибо тогда для общества, а главное для народа, оно не будет иметь должного значения!”. Признали поэтому, что “преступление должен совершить непременно русский, и только в таком случае оно получит надлежащее значение и окраску”, — будет-де жидовская подмалёвка к русскому злодейству.

Так вот кто задумал преступление убийства Императора Александра II, вот кто, в конце концов, оное злодеяние устроил. Это иудей! (голос слева: может быть и Павла убил иудей?)

Господа, роль иудеев в этом ужасающем деле совершенно ясна. Но я сейчас говорю не по иудейскому вопросу, а по вопросу об Азефах, предателях, мошенниках и цареубийцах, и, возвращаясь к этому основному вопросу, я продолжаю.

Тридцать лет тому назад, Император Александр II был злодейски умерщвлён партией “Народной Воли”, этой aima mater всех нынешних социалистических, революционных и отчасти радикально-прогрессивных партий. Что это именно так, что грань между революционерами и теперешними ка-дэками была весьма неясна, если она вообще когда-либо существовала, это видно из той же истории. В день цареубийства 1 марта некоторые литераторы, которые затем в своих воспоминаниях об этом даже и признавались, поджидали наступление “желанного конца” на Невском проспекте с затаённым дыханием и когда услышали злодейские взрывы, то некоторые из них даже перекрестились: слава-де Богу, наконец-то достигли своего!... Эти литераторы не были членами партии “Народной Воли”, но они были родными отцами, прямыми учителями вашими, гг. ка-дэки! Среди литераторов ка-дэкского типа (в то время это гнусное слово ещё не существовало), среди литераторов ка-дэкского типа, которые являлись сотрудника и партии “Народной Воли”, т. е. сотрудниками цареубийц, были: Михайловский, Станюкович и Глеб Успенский, эти ваши истинные руководители и учителя, и теперь вы от них не откреститесь. Я утверждаю, что в Базе почивающий Император Александр II был убит не одними революционерами и социалистами.

Он был убит при попустительстве и пристанодержательстве иудеев и прогрессистов, т. е. нынешних ка-дэков...

Вот эта тема интереснее ваших анекдотов про убийство Караваева “неизвестными” вам людьми. Тут вы, левые, мастерски взываете, если не к небу, то к потолку — этому стеклянному потолку о справедливости. Вы возмущаетесь смертными казнями и в то же время составляете уставы о смертных казнях. Вы возмущаетесь, что убивают какого-то Караваева и в то же время вы сами убили Императора Александра II. Вы нас, правых, называли тёплой компанией, а я вам скажу, что тёплая компания это та, которая грелась у дымящихся мученической кровью останков в Бозе почивающего Императора.

Вы убили Императора и какого Императора! Убили Александа //, который дал крестьянам не только свободу, а и землю, который создал то, чего ни в одном государстве создаваемо не было. Везде было освобождение рабов, но нигде не бывало наделения крестьян землёй. Император Александр II был величайший государь, который дал крестьянам не только свободу, но и землю, имущество, ныне оцениваемое почти в двадцать миллиардов рублей, а ведь всего 50 лет назад у крестьян не было ни единого гроша. Убили Императора, который дал суд правый, скорый, милостивый, тот суд, который вы теперь стремитесь испакостить. Вы убили того Царя, который дал земское самоуправление и городское самоуправление, который ввёл всеобщую воинскую повинность, который заставил служить под солдатской шапкой рядом крестьянина и дворянина, вчерашнего крепостного и его вчерашнего господина. Вы убили того Государя, который освободил славян от турецкого ига. И вы Его убили тогда, когда уже на Его столе лежало подписанное Его собственной Императорской рукой учреждение Общей Комиссии, т. е. образование той же самой Государственной Думы, правда на более верных началах чем та, в которой вы теперь присутствуете. Вот истинное злодейство, которое было совершено тридцать лет тому назад вашими отцами, вашими руководителями, господа левые! За это страшное преступление вы ответственны и эту ответственность вы никогда с себя не снимете. Тут вы выходите на кафедру, тут вы припеваете разные песенки, стишки, где говорите о том, как будете попирать вы русского ^'парода (шум в зале) и короны Царей. Так грозил, кажется, Белоусов, вообще кто-то из вас, революционеры, произносил такие слова. Отсюда, вы постоянно кричите, что в России будет революция, что вы все сметёте в прах!... Но прежде чем так кричать, чем возмущаться на несправедливости, прежде чем упрекать Правительство в том, что оно поступает не так, как вам хочется, помните, кто вы сами есть, помните, что от вашего доверия, которого вы лишаете русское Правительство, Правительство Самодержца Всероссийского, что от этого вашего доверия краснеть надо, что недоверием вашим надо гордиться. Помните, что вы — цареубийцы!...” (Рукоплескания справа). VIII. Под влиянием речи Н. Е. Маркова, М. О. Меньшиков напечатал в “Новом Времени” глубокомысленную статью “Народоубийство”, где говорит следующее:

“Тридцатилетняя годовщина позорнейшего для русской истории цареубийства 1 марта была отпразднована в Государственной Думе возмутительными выходками жидо-кадетов и революционеров, но в той же Думе этим выходкам был дан и блистательный отпор. В очень сильной речи Н. Е. Марков воздал должное как революционерам, так и “пристанодержателям революции” во главе с г. Милюковым. Речь г. Маркова заслуживает самого серьёзного внимания и образованного общества и крестьян, “ещё не снявших креста”. В этой речи трагедия 1 марта освещена с той именно стороны, которую бунтари наши тщательно скрывают.

В самом деле, пусть хотя бы через 30 лет после неслыханного злодеяния русский народ задумается, до какого унижения он дошёл! На вторую тысячу лет государственной жизни, после многовековой славы, успев создать высочайший на свете царский трон и дождавшись Царя кроткого, свободолюбивого, милосердного, правосудного, что же видит народ? Являются откуда-то два ничтожнейших жидка Голъденберг и Зунделевич, подбирают двух ничтожнейших полячков и одного русского психопата и начинают охотиться на Царя России. Охота идёт долгая и, в конце концов, жидовско-польская бомба отрывает ноги у Повелителя нашей империи...

Мне кажется, тут есть о чём подумать русскому народу. Злодеи прицеливались в священную главу народа, в ту голову, которая держали корону нашей народной Империи и держала её с исключительной честью. Теперь тысячи жидов и подкупленных ими жидохвостов кричат о равноправии инородцев и полноправии всех национальностей в черте Империи, которую строили наши предки не для чужого, а для своего потомства. Но вот первые результаты равноправия: два еврея и дна поляка (на одного русского) сами уполномочивают себя быть судьями и палачами великодушнейшего из царей. Заметьте, поляки не имеют черты оседлости. И два поляка, Кобылянский и Квятковский, обсуждавшие цареубийство, пользовались всеми правами русских граждан. Точно также и два еврея, Голъденберг и Зунделевич, если они разъезжали по России, то, стало быть, уже пользовались равноправием. Но не потому ли именно, что эти четыре инородца были неосторожно пропущены в Россию, они и оказались в возможности развить свой адский план?

Обобщая явление, спросим: не тем ли объясняется почти столетнее революционное брожение в России, что вместе с присоединением Польши мы открыли двери для двух опаснейших и крайне враждебных нашествий — польского и еврейского?

Вторжение восточных инородцев в наше высшее общество эпохи Годунова чуть было не укрепило у нас татарскую династию и повело к великой смуте XVII столетия. Вторжение западных инородцев к верхам власти чуть было не установило у нас немецкую династию и повело к смуте XVIII века, с придворными мятежами и цареубийствами. Обильное вторжение внутренних инородцев в XIX веке денационализировало наше образованное общество и повело к смуте, завершившейся злодейством 1 марта. Едва начался XX век и дальнейшее вторжение инородцев, главным образом евреев, породило подлейшую из революции, именно 1905 года, подлейшую потому, что она действовала в союзе с Японией и опираясь на её победы.

Пока Правительство старых веков в духе Петра Великого не допускало в Россию евреев, крепко держались, не смотря на все наши невзгоды, дух народный, вера в величие и непобедимость России, жива и могуча была энергия самозащиты. Но достаточно было сделать небольшой прорыв в черте оседлости, достаточно было впустить в организм Империи всего лишь несколько десятков тысяч евреев, и они, как истинные паразиты, начали множиться с поразительной быстротой и поражать прежде всего нервные, духовные центры нации: общественное мнение, печать, литературу, школу, театр, свободные профессии, причём гнилостное разложение древнекулътурного нашего духа очень быстро повело к мятежу.

Припомним, что сынами Иуды чинилось у нас в 1905 году и каковы были их чудные “освободительные подвиги”! Дело обстояло так, что если бы прямые доказательства еврейской оркестровки даже отсутствовали, между тем как она удостоверена вне всякого сомнения, и тогда мрачная история евреев наряду с их национальным, характером должна была бы убедить, что дирижировали именно они. По содержанию и ходу событий, исключительно и давно рассчитанных на иудейское лишь торжество, равно как по крайне отрицательным результатам, отсюда произошедшим для коренного населения России и в материальном, и в духовном направлениях, нельзя не заключить, хотя бы лишь с точки зрения политической, что сыны Иуды не друзья и не защитники свободы, а, наоборот, её лютые враги и предатели.

По показаниям известного Голъденберга, именно он перед убийством кн. Кропоткина отправился в Петербург и задался целью возбудить там вопрос, о цареубийстве. В Петербурге Голъденберг обсуждал этот вопрос с Зунделевичем, Кобылянским, Квятковским и Михайловым. Эти два еврея, два поляка и один русский предатель составили комитет, который организовал преступление Соловьёва, стрелявшего в Императора Александра II около Зимнего дворца. Когда злодейский комитет собрался в одном из трактиров на Садовой ул., то первым предложил свои услуги убить Императора инициатор мысли о цареубийстве Голъденберг. Но комитет (из двух евреев, двух поляков и одного русского) признал, что это преступление должен совершить непременно русский, иначе всё дело не будет иметь надлежащего значения для русского общества и народа!...

Хотя в комитете было четыре инородца на одного русского, хотя весь замысел цареубийства принадлежал еврею, но, страдая неодолимой манией всё фальсифицировать и во всём делать подлоги, еврейство должно было остаться скрытым исполнителем гнусного еврейского замысла выбрали русского полуидиота Соловьёва. Насколько этот русский был высокого разбора, показывает уже то, что собираясь убить Императора, Соловьёв последнюю ночь свою провёл в публичном доме...

А что же делали подстрекатели этого преступника, евреи Голъденберг и Зунделевич? Наладив дело, они выехали за два дня до покушения в Харьков. Покушение 2 апреля не удалось, но еврейская идея о цареубийстве, не погибла. Она повела к Липецкому съезду, на котором и состоялся новый злодейский замысел.

Укоренившись в почве разлагающейся полуинородческой интеллигенции русской, еврейская идея распустилась кровавым цветом 1 марта. Не забудьте, что смертоносная бомба под ноги Александра II была сделана в иудейской квартире, а брошена поляком. Читая историю подготовки 1 марта, вы поминутно встречаете имена таких террористов, как Натансон, Дейч, Войнаралъский, Атик, Арончик, Патекман, Девелъ, Хотинский, Бух, Колоткевич, Геся Гельфмаи, Люстш, Фриденсон, Цукерман, Лубкин, Гартман и разные иные.

Прошло тридцать лет после великого злодейства. Вместо двух первоначальных подстрекателей к цареубийству Гольденберга и Зунделевичи мы имеем бесчисленное множество жидков, которые если не лично состряпали, то всемерно стараются осуществить даже проект всеобщего нашествия сынов Иуды на Россию. В Г. Думу уже внесено предложение о снятии черты еврейской оседлости и о полном равноправии паразитного племени с народом русским[27]. Чего доброго, наглейший план этот увенчается успехом. Уже, если даже для цареубийства евреи находили еще тридцать лет тому назад русских исполнителей, то найдут их теперь и для народоубийства. Не чужими руками, а нашими же собственными накинут они петлю на свободу и жизнь русского народа...

Среди двух-трёх тысяч “русских” интеллигентов, предававшихся в Швейцарии революционно-социалистическим проискам, большинство были евреи, и они же оказались вожаками революции. Еврейские интеллигенты и полуинтеллигенты выступают деятельнейшими соучастниками почти во всех террористических покушениях. Они же сумели провести во все русские программы преобразования и во все резолюции бесчисленных митингов полное уравнение евреев в правах с коренным населением.

Точно так же постыдный факт, что русское студенчество находилось и находится под еврейским влиянием не оспорим, как и то, что “русской” смуте огромную роль сыграл иудейский “Бунд”... Впрочем, за первое время смуты сами евреи не только не скрывали своего участия ней, но с гордостью кричали, что русская революция — “произведение великого духа еврейской нации”, что “мы вам дали Бога, дадим и царя!...”

Достаточно припомнить имена главных вожаков нашей смуты: Гершуни, Рубанович, Гоц, Швейцер, Рутенберг, Азеф, Чернов, Бакай, Роза Брилиант, Рейза Люксембург и пр. и пр... Все сплошь — евреи, как евреями же оказались в печати и обществе пристанодержатели революции жидо-кадетского лагеря.

Убийство великого князя Сергея Александровича организовано Розой Брилиант. Главарём московского вооружённого восстания явился Мовша Струнский. Бунт на “Потёмкине Таврическом” налажен был евреем Фельдманом. Группой максималистов — социал-революционеров этой зловреднейшей анархистской шайки, совершившей бесчисленные террористические преступления, заправляла Фейга Элъкина. Знаменитый “совет рабочих депутатов”, игравший некоторое время роль революционного правительства в Петербурге, руководился такой компанией, как Бронштейн, Гревер, Эдилъкен, Голъдберг, Фейт, Мацелев, Бруссер, да и сам председатель совета Хрусталёв оказался евреем Носарем. Отставной же лейтенант Шмидт, главарь севастопольского бунта, хвастался тем, что он орудие евреев.

Вот кто гнусно скрывался за кулисами “русской” революции и кому Россия обязана потрясениями, унижениями и разорением последних лет! Вот чьими “благородными” побуждениями разорваны бомбами и расстреляны из браунингов 50.000 русских людей, виновных только в том, что они русские! Вот по повелению какого синедриона Россия принуждена была заключить позорный мир и в течение пяти лет, между прочим на японские же деньги, терзалась анархией, заливалась кровью своих сынов!...”

IX. От столь позорных злодеяний и перед ужасами такого вероломства не может не содрогаться благородная душа. На горестной судьбе России всякое человеческое общество, как и любой политический строй, должны видеть воочию, что презрение и ненависть, которые всегда и повсюду были возбуждаемы против себя еврейством, заслужены им.

Явной неправдой пятнают себя евреи, когда нравственную проказу свою пытаются мотивировать исключительностью русского отношения к ним.

Заведомо лживая, предательская попытка иудеев либо их шаббесгоев объяснить революцию 1905 года будто бы невыносимым положением “угнетённого племени” в России ниспровергается данными истории всех времён и народов.

Что внушает американцам брезгливость, даже прямое отвращение к евреям? Что заставляет Америку отгораживаться от них?

Откуда эта строгость запрета вступать на территорию С.-А. Союза обладателям паршей или трахомы, как не из трепетной надежды сделать запрет неуязвимым для иудейской наглости и сократить иммиграцию в страну сынов Иуды?... Какой ещё мотив возможно подыскать хотя бы для недавно изданного в С. Америке закона, которым объявлены уголовно наказуемыми не только подстрекательство, а и какое-либо пособничество переселению в великую заатлантическую республику “нежелательных иностранцев”?!...

На это отвечает рапорт начальника нью-йоркской полиции Бингкэма, помещённый в журнал “North American Rewiew” (1908 г., август).

Констатируя на основании официальных Данных, что не менее 50% преступлений в американских городах совершаются сынами Иуды, Бингкэм говорит:

“Учиняемые евреями преступления большей частью направлены против собственности. Они — грабители, поджигатели, воры, карманники. Однако, хотя евреи упражняются во всех этих видах преступлений, тем не менее, карманные кражи являются излюбленной их профессией. Негодяи других национальностей единогласно признают неподражаемость еврейских дарований в этом искусстве. Другую облюбованную евреями специальность составляют содержание тайных притонов разврата и кражи детей. Завлекают красивых девушек обещанием выгодного заработка либо женитьбы и продают их в дома терпимости в Буэнос-Айрес или в Африку. Я знаю одного еврея, который женился 120 раз и всех своих жён продал в притоны разврата. Что же касается убийств, то, избегая напрасного риска, “талантливые” евреи участвуют больше в качестве подстрекателей”.

Дополнением к свидетельству Бингкэма может служить и проповедь пастора Линча в одной из нью-йоркских церквей:

“Наши друзья-евреи постоянно жалуются на то, что с ними обращаются, как с совершенно особой расой, а между тем, они сами стараются применить всё возможное, чтобы отделаться от остального общества и выделить свои интересы. Мы были их друзьями, мы защищали их, провозглашали терпимость и любовь по отношению к ним, мы осуждали и порицали порывы ненависти к этой расе. И всё-таки необходимо признаться, что по временам нас просто заставляют терять терпение. Евреи возбуждают гнев всякой нации, среди которой селятся, своим надменным осуждением самых священных её установлений и своим неизменным повсюду упорством в желании оставаться расой внутри расы. Они распинаются лишь за одно: за евреев, за еврейские права, за покровительство евреям, одним словом — за иудаизм. Но в этой стране не существует никаких еврейских прав, никаких ирландских прав, никаких японских прав, здесь только американские права”...

Но разве таковы результаты еврейской деятельности в одной Америке?... Всякий, знакомый с вопросом наблюдатель, без сомнения признает, что не местное, а всеобщее положение должно быть резюмировано девизом “cherchez, le juif”. Повторяем уже сказанное однажды для памяти.

Cherchez le juif! — вырывается невольно, как только общественное внимание возмущено какой-либо, ещё неслыханной, плутней. Cherchez le juif! — решает судебный следователь, когда запутанное и безнравственное преступление, наглое и предательское злодеяние является особенно загадочным. Cherchez le juif! — говорит землевладелец, не постигая колебаний цены на хлеб или сокровенной причины своего разорения. Cherchez le juif! — догадывается финансист, задумываясь над крушением христианского банка или внезапным падением курсов, переворачивающим рынок вверх дном. Cherchez le juif! — приказывает главнокомандующий, замечая, что лучшие из его планов перестаю! быть тайной для врага. Cherchez le juif! — восклицает государственный человек, когда национальные мероприятия отравляются сатанической ложью в яко бы либеральной и будто бы нееврейской печати, а с другой стороны, извращаются какой-то лицемерной, подпольной силой. Cherchez le juif! — твердит себе дипломат, видя, что его шахматные ходы кем-то спутываются и направляются ему же во вред. Cherchez le juif! — вправе, наконец, воскликнуть мыслитель, когда вечные законы разума и сама идея справедливости осмеиваются и замирают в том биржевом хаосе, который на наших глазах охватывает жизненные силы и важнейшие центры социальных организмов...

Надеемся, что всем изложенным в настоящем труде справедливость сказанного знаменуется вполне достаточно. Но в “Земщине” появилась на днях статья Н.А. Бутми, к которой нельзя, в свою очередь, не отнестись с исключительным вниманием. Под заглавием “Иудо-масонский Бнай-Берит” статья имеет такое содержание:

“В “Новом Времени” 12 апреля помещена заметка: “Гибель титаника и еврейство”. “Нью-йоркский еврейский кагал оплакивает гибель на “Титанике” одного из главных руководителей всемирной плутократии еврейского миллионера Штрауса. Вместе с еврейскими же, нью-йоркскими банкирами Шифом и Зелигманом, Штраус составлял верховный триумвират масонского общества “Бнай-Берит”, играющего громадную роль не только в американской, но и во всемирной истории. Борьба против России и отказ С.-А. Соединённых Штатов от торгового договора 1832 г. — дело их рук. Это же общество помогало китайской республиканской партии с д-ром Сун-Ятзеном во главе и потрудилось больше всего над низвержением с престола Богдыханов. Зелигман при помощи Моргана Шустера запустил свои руки в Персию и в Турцию, где последние государственные перевороты совершались тоже при содействии “триумвиров”.

В этих немногих словах заключается нечто ужасное и грозное не только для христианских государств, но и для всего неиудейского мира.

Трое американских жидов-миллионеров ворочают судьбами мира! Они разрушают существовавший в течение тысячелетий строй одного из древнейших государств — Китая, как какой-нибудь карточный домик. По их приказу совершаются государственные перевороты, расторгаются договоры между великими державами, льётся кровь, ведутся междоусобные, братоубийственные войны, разрушаются и гибнут целые государства!...

Что такое этот “Бнай-Берит”, вожди которого, американские жиды Штраус, Шиф и Зелигман, полновластно распоряжаются мировой политикой?

Мы писали о нём уже несколько лет тому назад. “Бнай-Берит” (по-иудейски “Сын Союза”) есть верховное иудейско-масонское тайное общество, основанное в Нью-Йорке в 1843 году, в которое допускаются исключительно иудеи. В 1874 году между всемирным масонством и “Бнай-Берит” был заключён союз или конкордат, подписанный верховным патриархом всемирного масонства Альбертом Пайком и представителем “Бнай-Берит”, жидом Арманом Леви. В подтверждение этого конкордата Альберт Пайк издал торжественный указ следующего содержания:

“Мы, Великий Мастер, Хранитель Священного палладиума, верховный Патриарх всемирного Масонства по одобрении Светлейшим Великим Коллегиумом заслуженных масонов

во исполнение Акта Конкордата, заключённого между Нами и тремя Верховными Федеральными Консисториями “Бнай-Берита” Америки, Англии и Германии, который подписан Нами сегодня,

постановили и постановляем:

Статья единственная. Генеральная Конфедерация тайных Израильских Лож учреждена с сегодняшнего дня на основаниях, изложенных в акте Конкордата.”

Дано под Священным Сводом в Верховном Востоке Чарльстоуна в любезной Долине Божественного мастера в 1-й день Луны в 12-й день 7-го месяца года 000 874 истинного Света” (т.е. 12-го сентября 1874 г.)

Таким образом, “Бнай-Берит”, в действительности учреждённый в 1843 г., был торжественно признан масонством в 1874 г. Всё это является, разумеется, чистейшей комедией, цель которой состоит в том, чтобы ввести в заблуждение масонов из неиудеев и показать им, что “Бнай-Берит” находится якобы в зависимости от масонской организации. Согласно же истине, дело здесь обстоит как раз наоборот: “Бнай-Берит”, как чисто — иудейская организация, в которую никто кроме иудеев не допускается, управляет и руководит всемирным масонством, а через него и мировой политикой.

Жид Штраус, один из вождей “Бнай-Берита”, потонул в Атлантическом океане, но на его место найдутся другие и ужасная злодейская работа “Тёмной Силы” будет продолжаться. Велико мировое могущество иудейства, но оно неполно и непрочно пока ещё существую! сильные государства. Против них теперь направлены удары “Тёмной Силы”. Под этими ударами уже начинают колебаться и сильнейшие...

Русские и французские антисемиты и антимасоны уже много лет выбиваются из сил, чтобы выяснить опасность, грозящую всему неиудейскому миру от всё возрастающего иудейско-масонского засилия. Но давно ли ещё на эти спасительные предостережения смотрели, как на бред сумасшедших, как на игру больного воображения?

Однако, жизнь сама показывает, на чьей стороне правда. То, что ещё недавно считалось бредом сумасшедших, становится ужасающей реальностью.

Читая в “Новом Времени”, что иудейско-масонский союз “Бнай-Берит” разрушает на наших глазах большие и сильные государства и руководит мировой политикой, мы не можем не радоваться и не говорить: слава Богу, начинают прозревать и в России. Но этого мало. Недостаточно признать, что другие гибнут, надо оглянуться и на самих себя и признать, что и у нас далеко неблагополучно, и неблагополучно по тем же самым причинам. Пусть же судьба погибающих на наших глазах государств послужит предостерегающим уроком, пока мы ещё имеем силы бороться.

X. Соображая все упомянутые данные, мы вправе перейти, наконец, и к Евно Азефу — этому исправленному и дополненному, второму изданию Гапона. Только неискренность либо жалкое неведение могли оставить за ним роль, навязанную тем самым Бурцевым, в котором кагал, очевидно, не нуждается, если не выдвигает его с целью вновь посмеяться над нами.

Азеф в русском департаменте полиции, это масонство в любой стране. Взмыливая дело Азефа и разражаясь против него “священным” негодованием, сыны Иуды, без сомнения, успели доставить своему махровому коварству немало весёлых дивно-опереточных минут... Достигнув невероятного, а именно созыва “всероссийского конгресса сионистов” в Минске уже в августе 1903 года, еврейство приобрело, стало быть, возможность подготовиться к 1905 году. Оно могло, значит, (чему имеются доказательства), предвидеть неизбежность японской войны и учесть на её пути многое заранее.

Как понять выдачу разрешения на “конгресс” столь, казалось бы, прозорливым и непоколебимым министром внутренних дел, как В. К. Плеве?... Чем бы он мог даже не оправдать, а хотя бы мотивировать подобное, явно недопустимое разрешение, да ещё в такое опасное время? Намерением произвести смотр вражеским силам?... Но для этого у министра некого было послать, Дa и, сверх того, мы видим, что евреи проделали на “конгрессе” всё, им необходимое, и вдобавок беспрепятственно... Расчетом ускорить открытый бунт, чтобы сокрушить неуловимую, скрывающуюся гидру анархии, с которой тайными мероприятиями становилось не под силу бороться? Но помимо рискованности такого манёвра, ни откуда не видно, какими средствами предполагалось обеспечить власти победу, особенно в виду надвигавшейся уже японской трагедии... Тем не менее, скажут: В.К. Плеве действовал искренно. А не был ли сам обманут?... И это отнюдь не являлось у нас невозможным. Не переоценил ли В. К. свои силы, как случилось и с Гамбеттой. Если же Плеве собственной кровью запечатлел служение отечеству, то не надо забывать, что и Гамбетта был убит масонами, хотя служил только евреям, но, правда, зазнался перед Ротшильдами...

С другой стороны, всё последовавшее исключает возможность сомневаться как в сказанном, так и в обработке кагалом своей революции систематически. Было бы безумным, однако, да и несоответственным положению евреев в России, предполагать, будто ими же созданы и самые элементы революции. Для сынов Иуды она могла являться лишь средством, совсем не целью. Да и были произведены ими только подтасовка и шулерское “крапление” требований “народа”, равно как учинено снабжение “освободителей” деньгами, прокламациями, браунингами и бомбами, причём сими последними, благодаря столь изобильному урожаю кагальных фармацевтов, что продуктов их “творчества” хватает и на “химическую обструкцию” в высших учебных заведениях, а не на одно учёное изготовление бомб. Наконец, кагалом было избрано время для всероссийских забастовок по иудейскому рецепту, т.е. с митингами и убийствами, что среди “особо благоприятных” условий в Москве и разразилось для талмудического диверсимента логически, вооружённым восстанием.

Революция 1905 года принесла колоссальные выгоды исключительно евреям, ещё раз доказав, как дьявольски вышучивает “избранный народ” гоев и вновь показывает, что не будет никаким гоям житья, когда иудаизм восторжествует окончательно, если уже теперь таковы плоды его побед. Затеяв столь грандиозную биржевую спекуляцию, еврейство желало, разумеется, придать ей и невиданную по “художественности” форму. Не говоря об издержках предприятия, без сомнения, ассигнованных иудейскими банкирами лишь авансом и, конечно, за наш же счёт, требовалось организовать постановку трагикомедии на огромном пространстве. Многих, без сомнения, забот и расходов стоило кагалу само “исполнение”, но ведь и “угнетённое племя” приобрело кое-что. Не ради одного же, в самом деле, “спорта” бомбы, например в Одессе, оказывались и у еврейских богачей... Съезд социалистов-революционеров при благосклонном участии Азефа и Милюкова в Париже и организация печатания для маньчжурской армии прокламаций в Японии; инсценирование “9 января” в Петербурге, равно как убийство затем Гапона евреем же Рутенбергом и стравливание армян с татарами на Кавказе параллельно с поставкой туда оружия через Финляндию из Швейцарии; помимо ординарных везде чрезвычайные “освободительные” митинги в Томске и Твери на один лад и с теми кровавыми результатами; военные и морские бунты во Владивостоке и Кронштадте, в Свеаборге и Севастополе; “одесские и туккумские дни”; всеобщие железнодорожные, телеграфные и почтовые забастовки на необъятной территории России; злодеяния над эмблемами святынь русского народа по всему же лицу его земли; преднамеренные убийства и разрывы бомбами самых доблестных паладинов нашей родины; “герценштейновские” иллюминации и вопиющие к небесам потоки крови коренного населения страны; предательская подтасовка выборов в Государственную Думу, куда “угнетённые” евреи проведены были даже от Костромы, Петербурга, Киева и Москвы и в виде кагальной премии захват у нас “избранным народом” главных отраслей жизненной деятельности, — всё это, вне всяких сомнений, не могло быть случайным...

Отсюда явствует, что план был обдуман, разработан и проведен сокровенной и беспощадной, несокрушимой центральной властью.

Между тем, не только для “премудрого” кагала, а и для всякого человека не могло не быть очевидным, что поднять революцию в целой России и устроить от её имени вооружённое восстание в Москве представлялось не мыслимым при жизни В.К. Плеве как министра внутренних дел и Великого Князя Сергея Александровича как московского генерал-губернатора.

Отсюда, увы, следовало, что дни их сочтены...

Кому же, однако, было поручить задачу столь решающей важности как не заслуженному, испытанному агенту департамента полиции и властному среди самых озверелых революционеров, свирепому злодею Азефу!?...

Но если такова положительная сторона вопроса, то к тому же, несомненно, выводу приводит и проникновение в его отрицательную сторону. Здесь нам предстоит обратиться к методу, обыкновенно применяемому в науке. Когда перед наблюдателем факты, причина которых ещё неизвестна, то он допускает предположение. Если гипотеза верна, то она будет оправдываться тем ярче, т. е. объяснять явления тем рациональнее, чем глубже станет развиваться исследование. Наоборот, если гипотеза ложна, то она не только не раскрывает ничего, а встречая всё большие затруднения и отрицания, разражается в нелепости. Именно к геductio ad absurdum, a не к чему либо иному, увлекла бы нас младенческая гипотеза, будто Азеф предавал даже своих единоплеменников департаменту полиции, а всемирному кагалу не повиновался.

Дабы проверить это, обратимся к анализу вопроса.

Проворовавшись ещё в средней школе и шпионствуя за товарищами в высшей, куда определился по подложному аттестату, Азеф не такой субъект, чтобы работать на опасном политическом розыске во имя идеи. Значит, он шёл сюда из-за денег. Но любой “князь во Израиле” советом и даже авансом — ad majorem Jsraeli gloriam мог доставить ему такой выигрыш на бирже в один день, какого не покрыло бы жалованье из департамента и за целый год. Допустим, тем не менее, что Азеф охотился за анархистами, как спортсмен, жаждя, так сказать, особого сыскного чемпионата. Предположение это уже не годится потому, что, будучи евреем, Азеф не мог не знать о шпионах кагала, как не мог, с другой стороны, рассчитывать и на скромность других, еврейских же, агентов самого департамента полиции. Надо быть ребёнком, чтобы утешать себя обманом, будто в течение полутора десятка лет сыны Иуды не успели осведомиться о департаментской агентуре Азефа. Независимо от сказанного, если уже говорить о спорте и чемпионате, то предательство в отношении государственной полиции и превращение её средств в орудие кагала должны были в глазах еврея казаться несравненно заманчивее, а потому неизмеримо достойнее любого талмид-хахима. Если же заподозрить, что при данных, совершенно исключительных обстоятельствах, Азеф стремился и к деятельности необыкновенной, которая за верную службу принесла бы ему особый почёт, то и эта версия несостоятельна. Помимо условий времени, категорически исключавших её, функции тайного агента, хотя бы и политического, не могли бы, разумеется, идти в уровень с подвигами еврейского патриотизма ради мирового господства “избранного народа”, если бы даже забавляясь над своей яко бы показной ролью социал-революционера, Азеф пренебрёг сопряжёнными с сим опасностями, как верный сын Израиля. Ещё далее, с большей, чем кто-либо из чинов департамента, ясностью Азеф в качестве еврея обязан был сознавать, что другие сыны Иуды, потаённые соглядатаи кагала, не дадут ему хода, сколько бы он ни лукавил. Иначе говоря, всякие ухищрения с его стороны будут “выворочены наизнанку” ещё большим коварством “совета предателей”. Этого мало. Тогда как и личная безопасность и обеспеченность будущего представлялись бы за действия в интересах революции гарантированными со стороны всемирного еврейства, обратные мероприятия влекли Азефу заведомо смертную казнь по неотвратимому приговору иудейского суда.

Стало быть преданность Азефа департаменту полиции исключалась всеми обстоятельствами дела. Она не только противоречила естественному взгляду еврея на ход событий, но являлась бесцветной вообще, а для него самого гибельной.

Резолютивным подтверждением этого служат даже личный состав и сама процедура суда над Азефом. По талмуду гой, как животное, не способен участвовать в еврейском суде, хотя бы и в качестве свидетеля. Отсюда явно нелепым оказывается предположение, будто над евреем можно было поставить гоя судьей. Между тем известно, что именно судьями над Азефом были два гоя Кропоткин и Лопатин. Участие же и еврейки Фигнер отнюдь не изменяло положения Еврейка — не еврей. Она не только не изучает талмуда, но, за исключением одного лишь трактата “Мегилла” (эпизод Мардохея и Есфири) сам доступ к талмуду ей воспрещён. С другой стороны, в отношении процедуры нельзя не заметить, что не так уж просты евреи, как хотел бы уверить нас, очевидно, неграмотный в еврействе либо и вовсе неумный Бурцев. Не только целой ночи на размышления, а то и на бегство не дали бы сыны Иуды Азефу во время суда, но произвели бы “суд”, а затем и казнь без промаха и уж, конечно, без нашего ведома, если бы он действительно являлся предателем Израиля. Убийство Гапона — недалёкий пример... Азеф же имел возможность скрыться и остаётся в живых доныне, да и останется, насколько это зависит, понятно, от центрального кагала социалистов-революционеров.

В виду сего, нет возможности не придти к убеждению в том, что эксплуатируя своё звание заслуженного агента департамента полиции и не останавливаясь перед сообщением ему шутовских сведений, и большинстве подтасовываемых, вероятно, ad hoc, равно как принося фальшивые жертвы и в лице членов “избранного народа”, Евно Азеф, тем не менее, стремился к цели, предначертанной “старейшинами многострадальной синагоги”, неуклонно и, наконец, достиг её — ad majorem Jsraeli gloriam!... Страшные кончины Плеве и Великого Князя Сергея Александровича — дело жида-изувера Азефа.

Взгляните хотя бы только на его портит и вас уже никто не обманет...

XI. Таковы картины современной действительности. Правда, они нередко превосходят всякое вероятие и в этом отношении разнствует даже от того, что было учиняемо избранным народом в минувшие века. Сверх того, надлежит памятовать, что не сегодня явилось изречение “если бы небеса обратились в бумагу, а океаны в чернила, то и тогда едва ли хватило бы материала, чтобы описать злодеяния евреев против человечества”

Во всяком случае, и того, что мы уже знаем, довольно, чтобы не ошибаться в выводах.

Многое из мудрости времён указано на страницах этого исследования. Для суждения есть основания.

Просвещающие нас в этом направлении цитаты можно было бы приводить ещё и далее по желанию в произвольных количествах. Для этого не требуется обращаться, например, к таким новейшим знатокам еврейства, каковы Бональд и Туссенель, Прудон и Ширак, Капефиг и Жанне, Гартман и Штилле, Делагэ и Дэни, Вармунд и Дюринг, Фритч и Андрэ, фон-Ланген и Глагау, Либерман фон Зонненберг и Штеккер, Тридон и Пикар, Вергани и Лихтенштейн, Пранаитис и Роллинг, Врунер и Шлейхер, Дженкинс и Шонерер, Источчи и Люгер, Морес и Дрюмон.

Древние и новые историки и поэты, философы и ораторы, государственные деятели и полководцы, духовные и светские патриоты одинаково и неустанно предостерегали от евреев. Среди них: Аристофан и Плутарх, Набу-Куддур-Уссур и Антиох Епифан, Катон и Тацит, Гомер и Ювенал, Персии и Диодор Сицилийский, Марциал и Тит Ливии, Цицерон и Аппион, Полибий и Аммиан Марцеллин, Сенека и Рутилий Нумантийский, Помпеи и Веспассиан, Тит и Луций Квиета, иероним и Дион Кассий, Сципион и Адриан, Магомет и Ричард Львиное Сердце, Лютер и Вольтер, Эйзенменгер и Леман, Гердер и Трейчке, Дройзен и Вагнер, Д'Агессо и Наполеон, Гужено де-Муссо и Иогап Шсрр, Тьер и Мишлэ, Гиббон и Эдгар Кинэ, Шекспир и Шопенгауэр, Хозе Амадор де-Лос-Риос и Ренан, Кант и Фихте, Шампаньи и Литтре, Франц Лист и Виктор Гюго, Чацкий и Мацеевский, Державин и Достоевский, Костомаров, гр. Мордвинов, Иловайский и Гоголь, Аксаков и Грановский, Бисмарк и Мольтке, О’Жоннел и Кар-лейль, Роберт Пиль и Гладстон. Все они по фактам свидетельствовали об опасностях, которыми грозят сыны Иуды остальным народам, религиям и государствам... Не станем же забывать этого.

XII. Обобщая данные на пути проблемы о жиде политическом, мы видим следующее.

Где только сыны Иуды ни появляются, всюду тотчас же возникает и еврейский вопрос. Причём вопрос этот с успехами просвещения всё яснее и правильнее входит в сознание народов. “Антисемитизм” — термин не верный, так как евреев презирают и среди семитов. Араб в частности, считает своё ружьё опозоренным, если оно даже случайно выстрелит в еврея. Поэтому надо говорить не об “антисемитизме”, а об “антигебраизме”.

На всех перекрёстках евреи галдят, уверяя, что они становятся богаче, вследствие большого трудолюбия и строжайшей бережливости. Но ведь эта сказка рассчитана на невылазность иудейской проблемы, равно как на презираемое “угнетённым племенем” наше добродушие, а уж, разумеется, не построена на желании “избранного народа” раскрыть “человекообразным животным”, каковыми по святому талмуду являются гои, тайны охоты кагала на них же. Хищническое, ничем не стесняющееся стремление к присвоению наряду, конечно, с безнаказанностью, вот что даёт иудеям возможность с таким успехом высасывать деньги из всех каналов человечества.

Хозяйственная свобода наравне со всякой иной — просто средство в глазах евреев, чтобы создать себе род фактической монополии и с ничем уже не обуздываемой наглостью заниматься грабежом. К либеральным хозяйственным учениям “избранный народ” отнёсся совершенно так же, как и к идеям революции. Во-первых, он добыл отсюда все выгоды, какие только извлечь было мыслимо; во-вторых, он всё исказил и, наконец, в-третьих, оставляя, так сказать, в живых ту часть свободы, какая ему особенно приятна, он, если это выгодно, изменяет и ей.

В сущности, ему хочется из общей свободы сделать свободу для евреев, иначе говоря, захватить в свою пользу монополию бесстыдства.

В своей обширной истории евреев (“Geschichte der Juden”, Leipzig, 1870, т. XI, 368) иудей же, несомненно, Грэц сам утверждает следующее: “Берне и Гейне отделялись от еврейства только по внешности, подобно тем воинам, которые захватывают оружие и знамя врага, чтобы скорее настигнуть и с большей лёгкостью сокрушить его”.

“Иудеи, — говорит Дюринг, — были изобретателями рабской формы религии и ярыми приверженцами теократического построения государства. Если не исключительно одни евреи, то зато всего более именно они содействовали рабскому отпечатку в религии и они же распространили это в области античной испорченности. Если еврейство и доныне готово разыгрывать комедию любви к ближнему или даже к врагам, чтобы чем-нибудь прикрыться, а лучшие национальности удержать во имя христианства от всяких критических поползновений, то комедия этого рода является только характерным примером всего, что когда-либо порождалось на свет иудейским лицемерием.

Le chef doeuvre de l’Enfer est de se faire nier luimeme!...

Боги суть копии людей и зеркало народов.

В Иегове отражается “избранный” им народ, с которым ему угодно вступить в пререкания и подчинять еврейству весь мир, а за это слышать от евреев же хвалу себе. Бог иудеев отличается такой же нетерпимостью, как и его народ. Он должен пользоваться исключительной монополией и рядом с ним не могут существовать никакие иные Боги. Иудеи — избранный народ, а Иегова — единый Бог. Иудеи — его рабы, и за это они уполномочены обладать вселенной. Отсюда явствует, что теократия на лицо и в полном объёме. Иегова есть воплощение замыслов иудейства. Еврейское представление о Единосущии — не что иное, как деспотизм эгоизма. Однако, господство, с которым неразрывно связано рабское подчинение, вовсе не знает свободного человека. Все — креатура и раб. Народ же, сплошь состоявший из креатур и лишённый чувства свободы не мог, без сомнения, не обнаружить этого и в судьбах своей истории. Где всё создаёт такая религия, там она должна быть религией рабов. Понятие сынов Иуды о единосущии Бога вытекало, как из своего зародыша, из их стремлений к монополии, равно как из домогательств, жаждавших всё преклонить под свою пяту.

Иудей знает только рабов и рабов над рабами. Стоять по лестнице рабства на самой высшей ступени — единственное честолюбие, ему понятное. Подчиняясь власти Иеговы, самому угнетать ниже стоящих, т.е. разыгрывать роль обер-раба, вполне отвечает врождённому настроению еврея. Его религия — самое полновесное свидетельство такого образа мыслей. В еврейском служении Иегове заключается расчёт, что своим рабам он поможет осилить все прочие народы и даст владычество над ними. На культе господства и силы евреи всегда были первыми. Они повсюду ластились к властелинам и выделялись пресмыкательством, конечно, если это клонилось к приумножению их влияния и содействовало приобретению положения обер-рабов. Специфическая идея евреев о Мессии другой цели не имеет. Из их среды должен появиться один, который и вручит им власть над миром. Себя же самих они, неизменно, считали избраннейшим народом на земле, а потому были и остаются бесстыднейшим в оклеветании других людей, даже собственного Иеговы. Религия евреев — самая исключительная и самая нетерпимая из всех. В сущности, она не признаёт ничего, кроме голого иудейского себялюбия и его целей. Вся иудейская законность есть исконное и принципиальное беззаконие по отношению к остальным народам.

Nimst du den Juden gnadig in s Haus, —

Bald treibt er mit Weib und Kind dich hinaus...

И они же, сыны Иуды, тем не менее, не только сами дерзают посягать, но и целыми полчищами “шаббесгоев” хиротонисуются на звание “освободителей”! У кагала в знак этого есть даже, как известно, целая партия “народной свободы”.

Qui nescit simulare, nescit regnare.

С другой стороны, своими религиозными союзами иудеи пользуются для житейских дел и даже пристёгивают сюда свои интернациональные бунды, повсюду вмешиваясь в политику, а в настоящее время норовят и монополизировать её. Притязания, выдаваемые за требования иудейской религии, на самом деле означают домогательства иудейской расы в политическом и социальном отношениях. Тогда как право союзов у других народов более или менее находится в летаргии, иудеи, сплочённые своей религией, владеют преимуществом с энергией, им одним свойственной, поддерживать между собой даже всеобъемлющий интернациональный союз для оркестрировки своих интересов против остального человечества. Как в раннюю эпоху их истории, так и ныне религия евреев служит средством для их существования и распространения, а с другой стороны обеспечивает таковые. В виду этого, ни один иудей по крови, выдавай он себя за атеиста либо материалиста, всё равно не относится к иудейской религии безразлично. Ведь именно она гарантирует ему то господство или, лучше сказать, то положение обер-раба, которого во все времена только и домогался народ Израиля. Вероломный эгоизм, дерзкое превознесение себя над всеми другими народами, непримиримо враждебное к ним отношение, наглое попрание их прав, — вот то, что имеет здесь опору и продолжает действовать тысячелетиями.

Повествуя о своих злодеяниях при Мардохее, сыны Иуды ссылались на то, что им грозило поголовное избиение. Но то же самое они говорили всегда, чтобы выводить своё право травли, практикуемой евреями неукоснительно, как только сила оказывается на их стороне Интриги и оскорбления, которые через свою прессу они направляют против всего независимого, что в противность иудейскому нахальству, не отрекается от самого себя, равно как изветы и заговоры к разрушению устоев народного духа и уничтожение его представителей у гоев, это, по словам евреев, их самозащита, а не травля. И наоборот, малейшее порицание их собственного бахвальства, они уже называют преследованием их за веру.

Наряду с этим нет отвратительных гнусностей и презреннейшею цинизма, чем всё, на чём изощряется “бесправное” еврейство для посрамления нравов, понятий и верований остального человечества. С неподражаемым пафосом говорят талмуд-гусары (Talmud-Husaren) о “божественных” винах либо о не менее “божественной” танцовщице, но никогда не прилагают этого термина к христианству.

И наоборот, раз где-либо слышится упрёк расовым свойствам иудаизма, ожидовелая пресса всем хором под аккомпанемент литературы кагала и шаббесгоев как один человек, замалчивая разоблачения иудаизма, бросается на всякого, кто осмелится усомниться в голубиной беспорочности Израиля, и готова расправиться с ним, как с Гаманом...

А между тем, иудаин, если можно так его назвать, есть не только спутник и даже возбудитель всякой революции, но для других народов — смертельный яд. Вследствие отравы им разве не колеблются на вековых устоях даже такие колоссы, как Германия и Англия? Разве не ищет от него спасения народ С. Америки? Что же касается России, то разве здесь каждый, в свою очередь, начиная с рабочего и кончая сановником, не испытывает лукавого воздействия, а то и гнёта иудейского?

Ужасное ленское дело не является ли наглядным тому доказательством и сегодня? А между тем, давно ли “избранный народ” поучал нас свободе? Как же не признать истинности афоризма: “l'experience des revolutions nous degoute de tout en nous habituant a tous!...”

XIII. Когда среди леших мхов и бездонных болот, непроглядных лесов и жестоких морозов, без света и знания, отбиваясь от лютых врагов и не видя ниоткуда помощи, доблестные русские люди с одним топором сооружали такую избушку, как Россия, где тогда были евреи?!...

Тем не менее, всего лишь через сто лет, как мы их допустили в Великороссию, те же евреи уже осмелились посягнуть не только на основные заветы жизни русского народа, но и на самую его независимость.

Но что в особенности поучительно, это статистические данные Министерства Юстиции о процентном соотношении “угнетённого племени” на почве бунта и террора с остальными национальностями в России, равно как о параллели в этой сфере между иудеями внутри “черты оседлости” и за её пределами.

Не свыше, чем лишь двойной преступностью в революционном отношении отличаются евреи только одного Варшавского округа. Более, нежели четырежды преступны они в Виленском, Одесском и Киевском округах. Зато по эту сторону оседлости их преступность сразу увеличивается. В Петербургском округе они почти в 111/2 раз преступнее нормы, в Харьковском — в 13 раз, в Саратовском — в 15 раз, в Московском — в 19 раз, в Иркутском — в 26 раз, в Казанском — в 47 раз!

Над этим стоит призадуматься!

И особенно следует поразмыслить тем русским идиотам, которые верят жидовской басне, будто еврейская революция есть результат стеснения “избранного народа” в черте иудейской оседлости. Если бы это была правда, если бы отмена черты оседлости погашала у евреев революционный дух, то статистика сложилась бы совершенно обратно. Казалось бы, чего бунтовать евреям, которые уже пропущены в центральную Россию и пользуются там почти полным равноправием? В отношении их лично черта оседлости ведь снята. Но именно они-то и являются самыми ярыми революционерами, они-то и выделяют 10-15-20-30— и 47-кратное против нормального для них количество бунтарей.

Как это ни неожиданно для русских ротозеев, наименее враждебными к России оказываются евреи за чертой оседлости, а наиболее воспалёнными ненавистниками — как раз те, которых мы имели роковую ошибку пропустить к себе.

Это психологически понятно. Пока еврей оперирует в Царстве Польском и в Западной России, он чувствует себя более или менее на родине, на месте 500-летнего пастбища своего племени. Тут даже этому вечному номаду свойственен некоторый консерватизм; притом полное экономическое порабощение славянских масс не располагает ниспровергать достигнутый порядок отношений, для евреев столь выгодный. Не то в коренной России, куда евреи проникли пока ещё в небольшом проценте общего населения. Здесь с ними происходит то же самое, что с кочевником, увидавшим новое пастбище. Скот обыкновенно с жадностью бросается на новый корм и готов сожрать его сразу. Для евреев по ту сторону черты Россия представляет Ханаан, куда они ещё не вступили, для евреев же по эту сторону Россия-Ханаан, уже достигнутый, который они, как в эпоху Иисуса Навина, готовы залить кровью коренных жителей, лишь бы овладеть им.

L'appetit vient en mangeant! Чем ближе добыча, тем острее страсть к захвату, вот почему все эти казанские, иркутские, саратовские, московские жиды в эпоху революции казались осатаневшими в попытках разрушить Россию. Единственно, что спасло нас тогда — это крайняя обширность России и сравнительная всё-таки ничтожность заразного начала.

Суммируя сказанное, необходимо признать, что, если на сцене истории бывали народы, которые свою религию делали предметом политики, то евреи неуклонно рассматривали политику, как орудие своей религии. Развивая же свою тиранию, а центр своей тяжести установив теперь в России, “угнетённое племя” достигло того, что вопрос об уравнении в Финляндии русских с коренным населением долго игнорировался Государственной Думой и, наоборот, ею же отдавалось преимущество законопроекту о равноправии евреев с русским народом на всём пространстве страны, приобретённой его, а отнюдь не их кровью.

On ne se dispute pas sur ce qui est evidant, — mais pour Pincom-prehensible on se bat et pour Г absurde on se tue!...

Действительно, нельзя не придти в отчаяние за разум человеческий при виде тех гекатомб окровавленного человеческого мяса, которые ради уничтожения “черты оседлости” были воздвигаемы по наущению сынов Иуды, нагло обманутыми, до безумия в бешенстве доведёнными, “сознательными” пролетариями на огромных пространствах русской земли... И горе тому, кто осмеливался идти со средствами врачевания!

Никогда, быть может, с большей яркостью не раскрывалась глубина правды в трагическом, но увы, согласном с жизнью пессимизме мыслей Лагарпа, воспитателя Александра I Благословенного, как именно в период “русской” революции, когда тёмный русский крестьянин шёл добывать себе счастья под змеиными наговорами еврея-иллюминатора!...

“Cest un danger d^aimer les hommes,

Un malheur de les gouverner;

Les sentir — un effort

Que bientot on oublie,

Les eclairer — une folie

Quils n ont jamais su pardonner!...”[28].

Довести эти явления до их кульминации, разложить жизненные элементы общества, умножить его центробежные силы, обезоружить власть до невозможности управления ни обыденными, ни чрезвычайными средствами, таковы политико-социальные задачи еврейства.

13 мая 1907 г. на заседании Государственной Думы Мойше Винавер сказал: “В данный момент речь идёт о равенстве гражданских прав. От чего же в этом вопросе наши министры проявляют трусость? Мы имеем право пригвоздить их за это к позорному столбу!... Доколе в стране есть неравенство (евреев, разумеется), — не будет в стране мира!”.

7 июня, в той же Думе, иудейский же депутат, наглый шаббесгой Щепкин, равным образом осмелился и на такие слова:

“Министр Столыпин вступает открыто на путь борьбы со свободой, со всем освободительным движением, и мы устами полумиллионного населения Одессы шлём пожелание Столыпину в этой борьбе всяческих неудач, поражения и гибели, шлём ему народное проклятие!!”.

Наступает 12 августа... “Что это, — сон?!” — несколько очнувшись, спрашивает девочка, дочь П. А. Столыпина, которую с раздробленными ногами выносят из только что разрушенной взрывом дачи её отца, министра. “Нет, барышня, это не сон!” — отвечает ей один из солдат, оклеветанных жидом Якубзоном в той же Государственной Думе. Вместе с дочерью был изувечен и 3-х летний сын П. А. Столыпина. Сверх того, здесь же изранено или истерзано более тридцати человек, из которых шесть вскоре умерли; судьба остальных представлялась неизвестной и, во всяком случае, печальной;... наконец, 24 человека убиты на месте, а клочья их тел были разбросаны на значительном расстоянии, частью даже повисли на деревьях. Сила адского взрыва была столь ужасна, что отразилась и на другом берегу реки. Солидное здание дачи на аптекарском острове в Петербурге разрушено так, как это могла сделать только вновь усовершенствованная радиоактивная бомба... Сам министр остался невредим и, стало быть, цель злодеяния не достигнута. Но как ещё весь этот ужас отзовётся на душе отца семьи и невольного виновника стольких жертв, об этом судить тогда представлялось трудным...

Бомба, которой несколько раньше был растерзан Плеве, оказалась привезённой из Белостока, а портфель, взорвавший несколько десятков человек на роковом приёме у Столыпина, был, по-видимому, доставлен из Москвы. Первопрестольная столица России являлась как бы главным притоном еврейской революции. Один из бешеных зверей, принесших бомбу 12 августа и, в свою очередь, убитый, оказался, по медицинскому освидетельствованию, также иудеем...

Располагая большими деньгами, эти звери занимали лучшие помещения, катались в роскошных ландо и бывали в опере даже накануне злодейства. Рассказывают, будто за несколько времени до взрыва “портфеля” мимо дачи Столыпина проехал красный автомобиль, который видели и перед убийством Плеве...

Судьбе было угодно чтобы, в числе других скончались мученической смертью и старик швейцар, прослуживший 40 с лишком лет при 16-ти министрах, и такой патриот, как князь Н.В. Шаховской, а “председатель центрального комитета партии народной свободы” остался жив...

Скорбь и страх охватили бесконечные массы людей и у нас, и за границей. Единодушный клик сострадания, ужаса и протеста послышался отовсюду, за исключением “освободительной” прессы, всеконечно.

П.А. Столыпин остался жив и не дрогнул, исполняя ещё многое на службе отечеству. Но он не берёгся. Напротив, обуздывая Финляндию и сокрушая ярость иудейского террора в России, он не допустил заглохнуть делу о ритуальном убийстве Андрюши Ющинского и поднял вопрос не о национализации кредита, как заведомо лживо бесновалась иудейская печать, а лишь о выделении большей доли средств Государственного Банка на учёт русских торгово-промышленных векселей. Этого мало. Он вдохнул веру в рассвет лучших для нас дней и грозно стал на страже русского знамени. Наконец, будучи ещё молодым сравнительно человеком, он, видимо, только расправлял ещё орлиные крылья.

Такой для себя опасности враги России допустить не могли. С точки зрения всемирного кагала, П. А. Столыпин не должен был оставаться в живых.

Сыны Иуды умеют подстерегать, да и с корыстью либо с честолюбием знаются...

Прошло четыре года со дня взрыва на Аптекарском острове. Время, этот всеисцеляющий врач, позволило, казалось, утихнуть и тем страданиям, которые вынес П.А. Столыпин, переживая событие 12 августа 1907 года... Вдруг пожелания гибели, прошипевшие через одесского шаббесгоя Щепкина 7 июня 1907 года, отозвались предательским выстрелом Мордки Богрова... 1 сентября 1911 года.

А в Государственной Думе целое сообщество хочет уничтожением “черты оседлости” открыть все заслоны и затопить Россию всепожирающими паразитами, т. е. во много раз увеличить их губительную силу. Sunt pueri, pueri, — puerilia tractant!...

Что же это, в конце концов, означает? Это показывает страстное желание жидов и шаббесгоев добиться своей цели проделать в России уже не скоропостижный и не удачный бунт, как в 1905 году, а огромный и кровавый погром в стиле великой французской революции, с сотнями тысяч замученных жертв и с полным ниспровержением нашего исторического строя.

“Le seul auquel la Revolution a profite est le juif; tout vient du juif, tour revient au juif!...”, свидетельствует такой мыслитель, как Дрюмон.

Устроенная жидомасонами “философская” революция дала евреям во Франции неслыханное торжество. Там не только сложилась династия Ротшильдов, но менее, нежели в течение одного века, сто тысяч евреев сделались хозяевами великой католической державы.

То же хотят проделать и с великим православным царством.

Начинают с цареубийства, кончают народоубийством!...

XIV. Путём изложенного, ознакомившись до некоторой степени с фактическим материалом, мы для полноты картины должны обратиться к характеристике самих методов иудейской политики.

Кто, не зная евреев, столкнулся бы впервые с политиком из кагальной среды, тот, exusez du peu, был бы сначала очарован. Его удивляли бы яркость и блеск, увлекающая живость, даже вдохновенность приёмов. Свободные от оков сомнения, быстрые, как стрелы, сверкающие как метеоры, идеи показались бы ему брызгами высшего дарования. Впадая в невольное сравнение сложности мыслей и научности сочетаний арийского ума с этой чудной лёгкостью и ослепительной смелостью, он, быть может, отдал бы преимущество уму еврейскому и даже стал бы рассматривать этот последний, как избранника, призванного взять на себя будущее человечества и держать бразды правления в своих руках.

Однако, уже при некоторой проницательности не могла бы не поразить наблюдателя масса странностей. Дикость жестов, болезненный огонь в глазах, резкость порывов и ядовитость интонаций не допустили бы его увлечься первым впечатлением...

Вскоре, слушая далее, он, к своему удивлению, заметил бы, что еврейский мозг живёт концепциями уже готовыми, причём они являются внезапно и непроизвольно, как бы приносимые сокрытым телеграфом. С этой минуты он едва ли мог бы удержаться от подозрения, что во всяком иудейском политике есть несомненный зачаток безумия. Но и засим прошло бы немало времени, пока он вникнул бы в дело вполне и признал бы, что у такого еврея сумашествие повинуется точным законам, неуклонно преследует одну и ту же цель, а в основании своём имеет жестокую, неутолимую алчность.

Более же глубокое внимание указало бы ещё и на следующую, важнейшую особенность. Соединённые тайными нитями, еврейские политики при данных условиях чувствуют и повторяют буквально то же самое; им не надо ни видется, ни сговариваться; один и тот же незримый ток влияет на них всех разом; повинуясь какому-то мистическому влиянию, они исполняют его без наивной дисгармонии.

Наконец, дальнейшее исследование различий между нормальным пониманием вещей, как его познаёт арийский гений, и еврейскими несообразностями выяснило бы, что идеи кагала в политике не только исключают возможность взвесить их, но едва лишь наблюдатель оградит себя от их пустозвонной стремительности, как они представляются ему в своём естественном состоянии неизлечимого возбуждения, неуравновешенными и несогласованными взаимно. Они переливают из пустого в порожнее, а подвижность языка разоблачает лишь умственную нищету. В заключение, прорываются наружу и другие недочёты. Интеллектуальный организм евреев не выносит глубокой вдумчивости в прошлое и в будущее; ему не дано постигать факты с их отдалёнными причинами и постепенным течением и следовать за их предстоящим развитием; у еврея нет той способности глядеть вперёд и назад, которая так метко выражалась в двойном лице бога Януса, символизировавшего у мудрых римлян политический гений; его горизонт сводится к узкой действительности; схватившись за неё, он в ослеплённой болтовне строит на этом все свои воздушные замки...

Таков же и его язык. Здравый смысл принимает здесь участие далеко не всегда, зато безумие сквозит неизменно, в большей или меньшей степени. Чрезмерность восхвалений либо азарт злословия, беззастенчивость противоречий и словеса лукавства, злорадство предсказаний, лживость доводов и осязательность нелепостей за весьма редкими изьятиями, кладут здесь свою печать, а иной раз и совершенно переполняют еврейскую речь о политике. Естественно, что пустословие этого рода нередко влияет на слушателя, как яд миазмов, которого нельзя вдыхать без головной боли и без общего упадка сил. Nihil est Judaeo miserius aut... superbius!

Что же касается обмана, то каким образом иудейский политик стал бы от него воздерживаться? Наоборот, у каждого из них есть в этом случае свой багаж: один был закадычным приятелем Гамбетты, другой вдохновлял политику Бисмарка, третий свысока повествует о таких людях, которых он и в глаза не видал. Как ведь приятно ввести в заблуждение или навязать сказку с хитро подтасованными деталями!.. В этом — двойное удовольствие: и себе самому придаёшь цену, да и над другими позабавишься всласть.

Одержимый глубочайшим предательством, еврейский политик безустанно пожирается алчностью, но не менее того мучается гордыней. Проникнутый собственным превосходством, он свысока глядит на арийский мир, говоря себе, что, если это не нынешняя, то, уже без сомнения, будущая его добыча. Разве не всё должно отступать перед ним? Да и как, владея систематизированными ad hoc способностями, располагая дарованиями, выработанными и нанизанными природой именно с целью победы, он мог бы лишиться такого владычества? Не за ним ли сокровища энергии и лабиринты коварства? Не ему ли предстоит расквитаться за вековые унижения и оправдать пророчество о всемирном господстве, пророчество, пережившее разгром Иерусалима и разрушение храма?

С такими идеями и вожделениями политика евреев не может преследовать иной цели, кроме верховенства иудейского общества над обществом арийцев, а к этой цели она должна стремиться с воинственным рвением и деловитостью ростовщика. От времени до времени, медленно и в тишине умножив и подготовив свои силы, еврейская армия трогается в поход и кидается на мировую сцену. Сокрушая перед собой препятствия, она переносится от успеха к успеху, от триумфа к триумфу...

Не следует поэтому удивляться, что политика сынов Иуды действует на арийское общество разлагающим образом, что она стремится ослепить умы, обессилить историческое самосознание, ниспровергнув веру в прошлое, по всем направлениям распространить легкомыслие и безрассудство.

“Склонность вдохновляться чуждыми национальными интересами и стремлениями, даже когда они могут быть осуществлены не иначе, как за счёт унижения собственного отечества, есть одна из важнейших разновидностей современного политического психоза”. (Бисмарк).

С того момента, когда арийское общество вступает в одну из таких фаз, среди которых народ, охваченный помешательством, обольщаемый видениями и подавляемый отвлечёнными туманностями, убеждает себя, что всё свершившееся на его жизненном пути было только мракобесием и ложью, склоняет главу перед оскорблениями чужеземца и даже сам повторяет их, засыпает в кругу опасностей, ему угрожающих, и вожделений, его гнетущих, тогда для еврейства наступает полный простор, а уж сыны Иуды не промахнутся. В своих разрушительных атаках они сумеют обнять как самые глубокие и отдалённые устои арийского общества, так и всё, что у него есть великого в настоящее время. Религия, воинские доблести, память о знаменитых деяниях и о славной борьбе, спасшей национальную независимость, Греция и Франция, поэмы Гомера как и христианские храмы — всё будет предано поруганию. Софизм, ирония и карикатура, в стихах прозе и музыке разъедят всё своими прокажёнными струпьями.

XV. Весьма нелегко произвести анализ причин, которые делают столь гибельным прикосновение иудаизма к арийцам. Тягость опасности возникает уже из той нелепой иллюзии, которой мы страдаем по отношению к намерениям еврейства и которая обусловливается химерической идеей, будто мы в состоянии поглотить его и передать ему драгоценнейшие из наших чувств и понятий.

Однако, подобная иллюзия распространена несравненно более, чем это казалось бы возможным. Как мало людей видят еврейское общество таким, каково оно есть, с его незыблемыми принципами, с изумительной его цепкостью и связностью и с тем вечным антагонизмом, который в тайниках своего сердца питает оно к арийскому миру. Разбросанное и рассеянное во многих странах, это общество приобретает только больше единения и упорства, дабы надёжнее отделять себя от всего окружающего, причём с тем большей энергией продолжает оно жить в самом себе и единственно для себя.

Если же порой еврейство как бы желает смешаться с арийцами и допускает увлечь себя в их кругозор, то это, без сомнения, одно притворство, маска, приуроченная лишь к его же собственным интересам. Чудесно разыгрывая эту роль, еврейство иной раз влияет на арийское общество пагубным образом даже помимо своего желания: добро ведь приносят тому, кого любят и кому отдаются; ничего, кроме зла, не делают для того, кого ненавидят и презирают.

Простой и вразумительный пример может показать с очевидностью весь вред такого влияния. Стремясь захватить огромный барыш сразу, одним ударом, еврейский мозг направляет сюда все свои силы; но при этом у еврея страсть наживы имеет к своим услугам лукавство; она не ошибается и ничего не предоставляет случаю; проницательная, недоверчивая, всегда себе на уме, всегда готовая воспользоваться обстоятельствами, она идёт к своей цели верными и лёгкими шагами.

Где заведуют евреи, там вся жизнь превращается в биржу, там духовная трава не растёт.

Перед арийским иудейское общество имеет то преимущество, что представляет организацию, неизмеримо простейшую. Обладая такой совершенной устойчивостью, которая может идти в уровень разве с сохранением того или другого вида в царстве животных, еврейство не требует, как это необходимо для общества арийцев, постоянного вмешательства веяний иного, высшего порядка. Арийским обществом управляют идеи, тогда как у еврейского общества нет ничего, кроме инстинктов, но зато весьма устойчивых и чрезвычайно сильно организованных. Эти инстинкты дают еврейству полный цикл законов его деятельности, совершенно однообразной и неизменяемой на пути веков; они управляют как отдельной особью, так и целым сообществом. Посему образование человека в еврейской среде есть прямой продукт наследственной передачи, а отнюдь не результат специального и тяжёлого труда. Одна природа в обществе евреев делает то, чего в арийском мире нельзя достигнуть иначе, как чудесами искусства.

Безумно, стало быть, заблуждение арийцев, когда за лучший образец для себя они берут еврейство. Этому последнему решительно нечего делать с возвышенными целями и с идеальными добродетелями, оно не понимает их и презирает. Идеи же и доблести составляют первооснову арийского общества. Еврейское общество легко переносит известную дозу испорченности, тогда как та же доза может оказаться достаточной для разложения арийского общества. Не представляя никакого неудобства для евреев, некоторые виды свободы даже не служат для них предметом пользования (например, всё то, что допускает отраву алкоголем массы населения) и, однако, являются роковыми для арийцев. Наконец, в еврейской среде человек развивается из самого себя в нечто такое цельное и хорошо централизованное, чем без малейшего уклонения правит эгоизм, жгучий в вожделениях и холодный в расчетах. С самого детства еврей умеет сосредоточивать свои действия на своём личном интересе, который, будучи для него святыней, представляет в его глазах и абсолютное, и божественное.

Таким образом, еврей — существо упрощённое и вместе с тем наделённое особой, quasi-элементарной структурой, не имеет нужды в научном образовании. Совсем иначе обстоит дело прогресса у арийцев. Для них образование есть именно та проблема, которая подлежит разрешению прежде всего; здесь требуется, чтобы каждый человек в себе самом носил могучие устои арийской цивилизации, чтобы его разум и дух навсегда восприяли печать размышлений необъятного величия и несовратимой чистоты. Задача отнюдь не в том, чтобы повернуть его назад, внедряя в него поклонение деньгам и приёмы обмана. Должно и необходимо во всём его существе раскрывать стремление к благородному и самоотверженному, небесному идеалу.

XVI. В политике жалкое подражание еврейству, быть может, ещё более чревато гибельными последствиями. Еврейское общество, строго говоря, не имеет политики. Располагая инстинктами, которых ему не надо обдумывать или приводить в теорию, уверенное, что ему никогда не предстоит уклоняться от них, оно совершенно неспособно усвоить политические концепции арийцев. Общество кочевников, запечатленное паразитизмом и эксплуатацией ближнего, как могло бы оно понять арийскую нацию и жить её историей? Вот почему иудейская политика обусловливается заимствованиями, искусственным возбуждением, припадками, меняющимися изо дня в день; она суетна и криклива, легкомысленна и лицемерна; она “потеет” нервозом, пустозвонством, сплетнями и оскорблениями.

Подвергаясь влиянию такой политики, арийское общество заражается тлетворными началами. Уже вскоре его разум омрачается, оно не узнаёт самого себя, теряет представление о законах собственного бытия; его движения становятся беспорядочными, самые коренные идеи власти и управления извращаются; слепые увлечения и внезапные порывы занимают место спокойной предусмотрительности; политическая арена становится шумным и судорожным балаганом, где неведомые маски сталкиваются при щёлканий звонких слов и хлёстких фраз... Государственные люди исчезают, и это в порядке вещей. Возможно ли какое-либо соотношение между гением арийского государственного человека и необузданного еврейского журналиста? Где заправляет этот последний, там первый не может существовать.

Не имея обыкновения останавливаться на половине дороги, природа устранила из еврейского понимания всё, что могло бы замедлить его своеобразное развитие. Двигаясь быстрыми толчками и внезапными импульсами, всегда имея предметом лишь непосредственные факты и познавая их так, как бы у них не было ни вчерашнего, ни завтрашнего, даже питая отвращение ко всякому серьёзному и глубокому разумению вещей, еврейский ум оказывается в прямом противоречии с дарованиями политическими.

В политике уже нет речи о том, чтобы одурачить покупателя или распространить панику. Увёртки и скачки торгашеского лукавства, которое ничего не видит, кроме сегодняшнего успеха и пренебрегает законами нравственности, непременно довели бы правительство до погибели. И, наоборот, в делах торговых, а особенно в тех, где преуспевает еврей, эти же качества суть его вернейшие, испытанные, незаменимые средства.

Стало быть, интеллектуальные силы политики и специальные способности, посредством которых “наживаются” огромные богатства сынами Израиля, стоят на противоположных концах диаметра; между ними такая же разница, как между величественным зданием, предназначенным служить века, и назойливо сверкающим мишурой цирком акробатов.

Да и, вообще говоря, довольно простого здравого смысла, чтобы из самых речей еврея убедиться, что политика совсем не его дело. Пропитанное торгашеством, иудейское красноречие отличается всеми сродными ему запахами. В минуты самого пылкого увлечения еврей всё-таки способен дать лишь газетную статью; его восторги пышут жаром распродажи, выгодно раздутой во всю, а от его энтузиазма несёт наёмными аплодисментами театральных клакеров; взрывы его гнева, равно как и его нередко грубые или же забавно напыщенные обиды клокочут бешенством рыночного соперничества; его бесстыдное чванство и умоисступление в спорах отдают ярмарочной площадью или же задворками биржи.

Забавная вещь! Вопреки своим узкоторгашеским инстинктам, еврей охотно допускает в себе необыкновенные таланты для политической карьеры. Кто ищет его милостей, тот хорошо сделает, внимая его высоко парящим рассуждениям о мировых событиях дня, и, наоборот, чтобы ему не понравиться, достаточно уклониться от политической беседы с ним...

Не только дух толкучки кладёт свою печать на всю еврейскую политику, но гешефты всякого рода неизменно присутствуют и размножаются за её кулисами или, лучше сказать, этот биржевой дух никогда не бывает более длительным, чем в тот момент, когда, расширяя поле своих операций, политика позволяет ему проникнуть в самое сердце государственной жизни. Тогда владыка тайн правительственных и уже ни мало не опасаясь боязливой юстиции, он может спекулировать с полной свободой. Обетованная земля в его руках, остаётся собирать жатву.

XVII. Вопреки, однако, всему изложенному, бывают в истории странные, болезненные периоды, когда по закону контрастов арийцы даже в Европе, а в настоящий момент именно в России, подвергаясь затемнению разума, как бы начинают верить в возможность перерождения еврейства... Следующая стадия этой мании отражается в приписывании иудаизму даже таких достоинств, которые противоречат самой природе. Наконец, в своей кульминации это патологическое явление идёт уже в сопровождении симптомов изумления перед дарованиями сынов Иуды и завершается чуть не обожествлением их гениальности...

Нетрудно представить, какие arrogantia Judaeorum извлекает отсюда барыши и как она понимает свободу. Возьмём, к примеру, хотя бы один, но зато свежий и даже опереточный факт.

Происходящие теперь выборы в Парижский городской совет обнаружили, что в самом центре Парижа, в квартале Сен-Жерве, образовалось настоящее жидовское гетто. Около сорока тысяч сынов Иуды, приобретших французское гражданство, живут там совершенно обособленной жизнью, не зная ни законов, ни языка приютившей их страны, и, тем не менее, пользуясь теми же избирательными правами, как и сами коренные французы. Вышло это обстоятельство на свет случайно. Один из кандидатов в муниципальные советники, жид и социалист Майер, расклеил по кварталу свои афиши, отпечатанные на жидовском языке, так как иначе никто из избирателей этого квартала не мог бы их прочесть. Все французские газеты страшно возмущаются таким небывалым ещё цинизмом, чтобы так открыто примазывались чужеземцы к управлению страной.

Но если жидовский язык признаётся чуть ли не равноправным с государственным, то нечего удивляться тем преследованиям, каким подвергаются христиане. Действительно, не раз приводимы были примеры слепой и бешеной ненависти жидо-масонского правительства ко всему, что носит хотя бы тень монашеского или духовного облика. А на днях парижский суд дал ещё новый характерный образчик.

По закону была распущена община монахинь-сестёр милосердия. Четверо из них поселились вместе, и когда две сестры заболели, другие две ухаживали за ними. Этого было достаточно, чтобы их привлекли к ответу “за восстановление распущенной общины” и всех четырёх приговорили к наказанию.

Но, относясь так к монахиням по должности, сами же главные гонители иначе смотрят на их деятельность, когда дело касается их лично, как частных людей. Например, ещё недавно, сообщает “Eclair”, бывшему председателю совета министров Клемансо предстояло произвести сложную и опасную операцию в прямой кишке. Он потребовал, чтобы его отвезли в больницу на улице Бизэ. Когда ему заметили окружающие, что там весь персонал сиделок и фельдшериц — монахини, не шокирует ли его это, Клемансо отвечал: “Наплевать! (Je m'en fiche!). По крайней мере хорошо досмотрят!...”.

Увы, арийское общество, надо признать, умудряется доводить свои психоз до конца. Увлекаясь евреем, оно до некоторой степени становится влюблённым в него. Еврей начинает производить впечатление человека более развитого, более полного и совершенного, нежели другие люди. Его ум очаровывает, а голос опьяняет. Ещё немного и общество будет прислушиваться только к этому голосу. Но под гармонией лести и нежностью ласк оно услышит скрежет ненависти, подметит отталкивающий цинизм. Тогда оно станет анализировать и смех, и улыбки...

Однако, разочарование возникает медленно. Иллюзия ещё надолго остаётся владычицей, так как бывает стыдно признаться в ней, и чем откровеннее еврей пребывает евреем, тем больше арийское общество почитает его и тем раболепнее ему дивится.

Подчас, оно даже испытывает потребность пасть ниц перед ним[29]. Встречая его в состоянии, так сказать, концентрации, когда он сверкает самоуверенностью и наглостью, кидает своим поклонникам и врагам обиды с такой же ловкостью, как учитель фехтования наносит удары шпагой, обаятельно импровизирует ложь, чарует и увлекает, издевается и мистифицирует, одним словом, воспроизводит знаменитый тип халдея былых времён, оно невольно принимает его за создание сверхестественное, чуть ли не за полубога[30].

Раз попав в этот омут, как могло бы арийское общество остановится? Еврей, которому оно отдало своё сердце, владеет и неограниченным его доверием. И еврей хорошо знает, что он может этим и пользоваться, и злоупотреблять. Таким образом, весьма естественно, что нет сферы, куда бы не проник он со всей яростью “завоевателя”. Правительство, дипломатия, армия, администрация, суд, — всё кажется созданным для него, повсюду лучшие места принадлежат ему же[31]. Некогда на него смотрели, как на существо международное, а его собственный упорный и ревнивый жидовский патриотизм исключал, по-видимому, всякого рода иной. Теперь он признаётся патриотом в квадрате, и никто уже не думает спрашивать у него, где он родился? Ни его бьющая в глаза наружность, ни сам акцент его речей отнюдь не стесняют его карьеры. Арийское общество считает, что им правят тем лучше, чем во главе его стоит больше израильтян, владеющих тайнами его же политики, говорящих иностранцам от его имени и переделывающих все его понятия на свой образец...

Человеческое общество имеет своим критериумом то, чему поклоняется. Всякое величие, над ним властвующее, намечает ему путь, служит для него образцом и предметом подражания. Если это величие основано на высоких доблестях и на идеальных чувствах, всё общество одухотворяется. Если же, напротив, это величие построено на лукавстве и подлоге, то при созерцании такого порядка вещей, и само общество в своих устоях не может не испытывать глубоких потрясений. Подвиги воина, труды учёного, благородное самоотречение государственного человека отбрасывают лучи света и на ту сферу, которая ими дорожит. Чем больше она понимает их, чем искреннее окружает почётом, тем блистательнее сама возвеличивается. В такой же мере она облагораживает себя и тогда, когда воздаёт должное скромным добродетелям, прямодушию, благотворительности, беззаветному милосердию, иначе говоря, когда с одного конца нравственной цепи до другого всё представляется цельной гармонией, так как общество, воистину себя уважающее, не менее чтит неподкупность судьи и бескорыстное усердие врача, чем изумляется мужеству своих героев.

Есть прямое соотношение между исчезновением государственных людей и расширением верховенства иудейских банкиров.

А между тем, не упало ли современное общество до такой низости, что допустило биржу сделаться верховным и непогрешимым судьёй мер правительственных?!...

XVIII. Всё изложенное ещё с большей яркостью иллюминируется дальнейшим.

Приближаясь к человеку, которого он хочет соблазнить, еврей поступает так же деликатно, как опытный Дон-Жуан подходит к женщине. Уже первые его слова обволакивают жертву упоительной для дыхания атмосферой преданности и почтительного удивления. Вскоре, устанавливается симпатия, рождается доверие. Но кто открывает своё сердце, тот выдаёт тайны свои. Да и, кроме того, еврей знает своего собеседника наперёд даже и в том именно, что тот всего более желал утаить; еврей вполне осведомлён и о расточительной любовнице, и о гнетущих долгах; вот почему все его выстрелы попадают в цель. Неожиданная или вызванная случайность, какая-нибудь вскользь брошенная жалоба на житейские затруднения, и обольститель кидается на них с быстротой хищной птицы.

“Как, — восклицает он, — вы, человек с такими дарованиями и заслугами, принуждены бороться против столь вздорных неприятностей! Вы рискуете не быть избранным вновь из-за невозможности поддержать газету? А между тем, много ли на свете таких людей, как вы?... Да ведь если бы вас успокоили в этом отношении, разве не могли бы вы посвятить всю вашу энергию святому делу национального возрождения?!...”

Совершенно незаметно предложения взятки сделаны и даже определились, но с какими предосторожностями, с какой волчьей осмотрительностью! Чаще же всего этому предшествует дружеское предложение взаймы. Подобно хитрому ловеласу, еврей как бы дышит такими очарованиями, которые способны усыпить нравственное чувство. У него есть красноречие, оплетающее человека со всех сторон, есть доводы, сбивающие с толку, есть и рассуждения специальные и особо приноровленные к каждому. С “полной очевидностью” доказывает он, что государственные люди не могут покрывать своих расходов, если сама их деятельность не приносит им необходимых средств; что все они, так или иначе, вынуждены добывать их; что поступать другим образом — значит решительно не понимать событий, подвергая себя на каждых выборах опасности по недостатку денег быть вытесненным первым попавшимся и, сверх того, быть выкинутым в частную жизнь с нищетой и унижениями в перспективе; что проповедь абсолютных принципов следует предоставить трусам и идеалистам; что, впрочем, эти проповедники сами же первые нарушают их; что, наконец, в делах известного рода, как, например, в том, какое проектируется ныне, заработок возникает законным путём, без всякой сделки с совестью, и что если, разумеется, гораздо лучше не барабанить об этом без надобности, то что, вместе с тем, вовсе не значит изменять государству, когда немного подумаешь и о себе самом.

Примеры так и текут с его лихорадочных уст. И вот постепенно весь парламент проходит через них, истина и клевета могут попеременно требовать своей доли среди тысячи фактов, о которых он повествует. Но у него ложь так хорошо преобразуется в правду, он с такой непринуждённостью жонглирует самыми мельчайшими деталями, что разобраться в них нет никакой возможности.

Между тем, в сознании человека, осаждаемого с такой силой, нравственные компромиссы начинают приживаться, как повсеместный и, пожалуй, как неизбежный обычай. Однако, соблазняемый всё ещё колеблется. Действительно, нужда в деньгах пожирает его, кредиторы не дают покоя, срочных векселей уже не позволяют переписывать вновь, продажа с молотка грозит неотступно, человек доведён до крайности... А вдруг узнают?!...

Охваченный подобными сетями, но и зная еврейскую скрытность, государственный деятель становится, в заключение спектакля, покорным слугой евреев. Безграничность господства кагальных банкиров над таким человеком, которого они сами же выдвинули на политическое поприще — факт, не требующий доказательств. Вообще говоря, когда сыны Израиля помогают гою “выбраться из давки”, они делают это таким способом, что он остаётся к ним прикованным навеки.

Договор с еврейством напоминает сделку о продаже души дьяволу — его нельзя нарушить.

Но раз попав в руки кагала, политический человек испивает горькую чашу раскаяния. Для него не может быть уже речи ни о собственной воле, ни о личном достоинстве. Среди жестоких разочарований, всяких унижений и крушения надежд, он с опасностью уголовщины должен быть всегда готов по требованию израильтян, явиться учредителем плутовского общества, прикрывать своим именем или проводить и поддерживать своим влиянием гешефты своих “хозяев”, причём ему уже не дают “авансов” иначе, как под жидовские векселя... В апофеозе какое-то таинственное пренебрежение окружает его со всех сторон и показывает воочию, что у евреев ничего нельзя брать безнаказанно. Небеса вознаграждают сторицей за всё, что им приносится, преисподняя же требует стократной уплаты того, что ей дано взаймы.

XIX. Проникнув в какую-нибудь политическую партию целым кагалом, евреи устраиваются здесь, чтобы обеспечить своё влияние. Для них в эту минуту нет ничего более настоятельного, как усвоить себе партийные страсти, исповедывать чужие идеи. Воздвигнув их в абсолютные истины, они покрывают сарказмами всякого, кто заговорит об умеренности, “обоготворяют” партийных вожаков, яростно клевещут на членов партии противной и задают тон с непререкаемой наглостью и со всем холодом лакейского презрения.

Да и как не послушать их? Партия, быть может, чахла и изнемогала, мало верила в саму себя, причём не было недостатка и в мрачных умах, желавших ещё более ограничить её задачи. В её корифеях чудились зловещие недочёты. Здесь она угадывала человека неподходящего, там видела лишь обыденного честолюбца. Самые благоразумные требовали серьёзной подготовительной работы, чтобы очистить её принципы и подготовить людей...

Вмешательство евреев сразу действует, как возбуждающее средство, избавляя партию от всяких сомнений. Она уже не терпит никаких колебаний и скоро приходит к убеждению в том, что страна принадлежит ей. Разве её идеи не энциклопедия политической мудрости? Разве её руководители не всеобъемлющие умы? Во всяком случае иудейская пресса трубит ей об этом досыта. Весьма естественно, что подобная партия привыкает считать тех, кто дал ей эти иллюзии, за свой цвет и за полную свою квинтэссению. Евреям, стало быть, важнейшие места, лучшие пожитки и доспехи неприятельских полководцев. И вот этих евреев мы начинаем встречать повсюду. Они заполняют официальные приёмы, балы и обеды, списки служебных производств, внепарламентские комиссии. Партия живёт, по-видимому, единственно через них и завоёвывает всё только для них же. Можно сказать, что они её ум и сердце, что своими победами она обязана исключительно их усилиям, что они вытащили её из ничтожества и продолжают нести только на своих плечах.

И мнение этого рода не лишено, до известной степени, оснований. Свойственный евреям дух пронырливости и шарлатанства играл, конечно, не последнюю роль в этом чрезмерно быстром успехе партии. Они вели деятельную пропаганду и своими гимнами изумления выдвинули вперёд человека, будущность которого своим хищным, коммерческим нюхом угадали заранее. Кроме того, они ведь одни занимали сцену без перерыва и тысячами способов сумели сделать себя незаметными. Большие и маленькие услуги, основание дружественных газет, организация избирательных комитетов, денежные и иные авансы. H итоге, — партия обязана им бесконечно! А между тем, они шагу не ступили и гроша не дали иначе, как всё хорошо обдумав и взвесив, ибо подобно ростовщику — своему отцу, еврейский политик действует только по логике таблицы процентов.

Отсюда путём интриги, той еврейской интриги, которая подвижна, как волна, и прожорлива, как пламя, огромные барыши победы неминуемо притекают в их руки. Само собой разумеется, что, по их словам, всей этой благодатью они обязаны единственно своим же исключительным дарованиям. Не представляется ли еврей квадратом и даже кубом всякого иноплеменника, не он ли лучшее создание природы и воспитания?

Точно также, когда, вступив в период упадка, партия постепенно движется к своему разложению, на долю сынов Израиля выпадает немало хлопот. Речь идёт уже не о нападении, а о “самозащите”. Действительно, отдавать назад — вещь отвратительная для еврея, и тот, кто его принуждает к этому, последнее из чудовищ!

Вот почему он грызётся с осатанелым упорством. Тогда разражаются целые потоки брани, ураганы оскорблений, язвы клеветы, открытые подстрекательства на самые крайние мероприятия власти и на уголовные злодеяния вольнопрактикующих шаббесгоев...

В конце концов, будут гоями же посрамлены гои, а члены “избранного народа” выйдут сухими из воды, убежав... в Америку, либо скроются, пропав без вести. Ведь нигде и никакая “охота” не бывает удачной всякий раз. Соплеменники “пострадавших” это хорошо знаки и в упрёк, очевидно, не поставят, а до мнения самой “дичи” кагальным охотникам нет и не может быть никакого дела...

Впрочем, и при “несчастии” талмид-хохимам не всегда приходится плакаться на убытки, в особенности, когда режиссёрская часть оборудована предусмотрительно.

Мудрую заметку поместила “Земщина” (27 апреля 1912года,№ 973):

“Трудовая фракция за работой. Накануне “естественной” смерти Думы даже трудовики спешат доказать, что, несмотря на своё обычное положение “безответственной оппозиции”, и они подчас бывают способны к шаббесгойскому “творчеству”. Так, они составили законодательное предположение о вознаграждении за счёт казны рабочих и служащих на Ленских приисках (а равно и семей их), пострадавших от расстрела 4 апреля с.г. К трудовикам присоединились некоторые из эс-дэков и ка-дэков, так что всех подписей набралось 53. Обязанность государства вознаградить потерпевших от действий бар. Гинцбурга и каторжного члена II Думы Баташова обосновывается в заявлении трудовиков тем, что представителями власти совершен был 4 апреля будто бы “ничем не оправдываемый (?) расстрел беззащитных и мирных (?) рабочих”. Конечно, такое разрешение вопроса не будет стоить ни англо — жидовской “компании”, ни гг. крайним левым ни одного гроша. Но не на много ли было бы практичнее, если бы те же авторы предложения своевременно, т.е. раньше 4 апреля, оказали должное воздействие, как на жидовских капиталистов, так и на “товарищей” Баташовых?...”.

Действительно, добавим мы, почему “Трудовики и К°” раньше молчали? Почему, равным образом, помалкивали даже сибирские депутаты! Неужели и им нужны были залпы 4 апреля, чтобы осведомиться о гешефтах барона Александра и его “стрелочников”?!...

Таковы резолютивные условия ожидовления политических партий.

Можно и должно было бы, конечно, иллюстрировать этот презренный факт другими примерами. Но исследование наше и без того выходит слишком длинным. Посему, и принимая во внимание, с другой стороны, что проблема рассматривается здесь только в общих чертах, мы вынуждены ограничиться сказанным.

С какой горечью должны размышлять о её крушении честные люди политической партии, даже те из них, кто думал сотворить чудеса, принимая поддержку евреев, позволяя им вешаться себе на шею и уступая им лучшие роли?

“Евреи нас погубили!”... вынуждены они сознаться, наконец.

Но когда они распознают корень зла, тогда уже бывает слишком поздно. Партия, возвысившаяся “при благосклонном участии” сынов Иуды, через них же погибает. Рано или поздно, а изнемогает она под гнётом всеобщего осуждения, причём само падение её, как и всякий, впрочем, еврейский крах, сопровождается отвратительным скандалом, сами же обладатели пейсов разбегаются кто куда[32].

XX. Тем не менее, поднимаясь со ступеньки на ступеньку, еврейство расширяет свои задачи. Начав с поддержки того или иного парламентского депутата, оно вскоре уже решается “избирать” их само. Засим оно, проникнув в политические партии, овладевает положением и, наконец, приступает к “увенчанию здания”. Но прежде, чем ему удастся выдвинуть своего собственного Гамбетту или д'Израэли, иудаизм оказывается вынужденным пройти ещё через одно мытарство. Ведь Гамбетты и Биконсфильды не на полу валяются, а потому раздобыть что-нибудь, им подобное, не каждый год удаётся хотя бы и самому премудрому кагалу. Однако, рецепт у него выработан и даже был впервые применён именно к Лейбе Гамбетте, репутация которого оказалась значительно подмоченной талмудическими поставками на флот, крейсировавший без толку у берегов Германии, как и военными подрядами соплеменников диктатора вообще.

Упомянутый рецепт таков: “netoyer, poser, proner, glorifier, apo-theoser!...”.

Везде, а особенно во Франции, партии не способны ни на что без головы, которая ими командует. Евреи знают это. Вот почему они не щадят усилий для овладения человеком, призванным на эту роль или же способным разыграть её в будущем. С целью обойти или “настроить” его, увлечь его сердце, поработить разум, привести его к отождествлению своего самолюбия с их интересами и внушить ему, что именно в них он имеет вернейших друзей, одним словом, чтобы связать его с собой неразрывными узами, их таланты превосходят самих себя и возвышаются до чудес... в решете.

Иудейская стратегия в этом, как, впрочем, и в других направлениях, сводится к трём средствам, двигаемых одновременно.

Во-первых, лесть. Рождённый льстецом, еврей без подготовки располагает всеми тайнами лести и умеет затронуть все её струны. Он равно преуспевает как в излияниях заискивающей преданности, так и в гимнах лицемерного поклонения. Он не только изумляется перед человеком, нет, он влюблён в него. Воспевая его суетность, он вместе с тем знает и слова, идущие прямо к сердцу. Этот упоительный культ в связке с глубочайшим раболепием безошибочно делает своё дело. H трогательном сочетании здесь слышатся и гармония возвеличения, и лепет самоотречения. Всё это ослепляет тем вернее, что сыны Иуды сознают, как опасно противоречить себе. Вот почему ещё тоньше, если это возможно, кадят они человеку вдали от него; за глазами, их восторги только более “искренни” и ещё более пламенны...

Но неужели же так трудно проникнуть в ядовитую микстуру этой лести и за балаганными декорациями “дружбы” подметить гримасы обмана? Прислушиваясь к интонациям голоса, долго ли отличить корысть и ложь? Среди торжественных звуков симпатии разве могла бы не выдать себя в этом еврейском оркестре, маленькая флейта, уже репетирующая сплетни? Да и возможно ли настолько не понимать еврея, чтобы не видеть, что у него льстец — родной брат клеветника, что ласкательства и дерзость только разные стороны его двуличия?...

Увы, во всякую пору их карьеры, но, прежде всего при её восходе, зелёные политические деятели очень податливы на еврейскую льстивость. Представим себе честолюбца, перед которым его будущность уже рисуется в розовом свете, но который ещё не освоился со своим “призванием”. Если в этот период, когда он ещё борется с последними тенями неизвестности и, быть может, против своих же собственных колебаний, еврейская лесть, идя к нему на встречу, скажет ему, что он человек необыкновенный, разве не примет он этого за откровение с небес? Независимо от этого, радость обладания целой труппой энтузиастов-поклонников, освобождая его от сомнений, не даёт ли ему величественной идеи о себе самом и безграничной уверенности в своих силах? С этой минуты он уже смело шествует к цели, импонирует и покоряет. По-видимому, возводя его на пьедестал, сыны Иуды передают ему и свой талисман грандиозного шарлатанства. Естественно, что между ними и им устанавливается связь навсегда; он уже не может обойтись без них, так как, перестав быть богом, он превратился бы в простого смертного. Наоборот, если у этого человека благородное сердце, евреи не замедлят привязать его к себе ещё и самой обольстительной из всех форм лжи: симуляцией искренней и страстной дружбы. Он будет окружён иудейской молодёжью, блистающей усердием и самоотвержением. Быстрые в истолковании его желания, как и в исполнении его приказов, эти юные израильтяне образуют вокруг него нечто, вроде священного легиона. На лире кагальной поэзии они станут воспевать ему хвалу,... пока он не свалится с пьедестала, или же пока они сами его не растопчут...

Во-вторых, реклама. Как уже было сказано выше, дочь обмана и лести, реклама есть одна из первооснов иудейского могущества.

Первая же встреча с евреями уже раскрывает честолюбивому политику весь смысл рекламы. Правда, низкопробность её, как средства борьбы, не остаётся для него тайной. Но ведь так приятно быть предметом восторженных похвал, ежедневно прогрессировать в общественном мнении, слышать своё имя на вех устах, стать знаменитостью первого ранга!... Кроме того, еврейская реклама заменит для него работу многих лет; ему уже не надо будет ни истощать себя в бесплодных усилиях, ни терзать свою душу муками бесцельного ожидания; ему не придётся отчаиваться перед таким будущим, которое тает, как мираж, исчезает, чтобы возродиться, и рождается, чтобы исчезнуть вновь.

Не обладая сверхъестественными силами, как противостоять такому искушению? Да и к чему противиться? Опьяняющие чары славы уже вызвали в нём горделивые сны и великолепные видения, он даже замечает симптомы того, что они готовы перейти в действительность. На пути своей борьбы с конкурентами, он уже чувствует за собой такие преимущества, какими пользуется торгующий контрабандой купец перед другими торговцами, оплатившими свой товар пошлиной. Под влиянием иудейской рекламы, его дивное реномэ раздувается, точно воздушный шар; изумлённый, он смотрит на неё, как на трубный глас истины, как на провидение великих людей. Да и как сама реклама умеет вселить такое убеждение! Не только ни о чём она не позабудет, но, к чему бы она ни прикоснулась, всё преобразуется и украшается под её волшебным жезлом. Красноречие, характер, орлиный взор, гениальность, она одевает “своего человека” всеми божественными атрибутами. И вот он летит вверх с головокружительной быстротой, он уже не видит земли... Увы, спуск вниз и “выпуск газа” произойду! ещё быстрее!...

В-третьих, деньги. Лесть и реклама представляют две неразрывные цепи; услуги деньгами образуют третью цепь, ещё более крепкую, потому что евреи слишком опытны, чтобы не выковать её по всем правилам искусства. Нет средств на издание газеты — еврейские капиталисты дадут авансы; необходимо покрыть расходы по избранию человеку евреев ассигнуют потребную сумму немедленно; наконец, впредь до вступления во власть ему ведь надо жить прилично — и его нужды угаданы и облегчены.

Мудрено ли, что среди таких условий еврейский протеже смотрит на сынов Израиля, как на своих истинных друзей и даже более того, как на родных братьев! Он не только не скрывает этого, а наоборот, тщеславится своей близостью к ним. По взятии же власти приступом он с лёгким сердцем предаёт им всё, от финансов до дипломатии включительно. Управлять евреями, через евреев и для евреев таков первый пункт его программы. Их отчаяние станет для него утешением в минуту потери власти,... и он умрёт на их же заботливых руках...

Следует ли, в виду всего изложенного, обращаться к синтезу действий иудейской политики с кагальными же прессой и бирже!!. Думается, что неизбежность и неразрывность их союза говорят сами за себя.

Посему мы ограничиваемся несколькими заключительными словами.

Как уже было замечено выше, между разными другими причинами, которыми обуславливается переживаемый Европой кризис, есть одна главнейшая, существенная, явная. Она заключается в том, что течение капиталов, предназначенных для питания всего социального организма, отводится по грязным каналам талмуда в пользу нескольких вампиров-израильтян. Живительный сок, необходимый для жизни ветвей, отпрысков и листьев, высасывается прямо из ствола дерева чужеядными паразитами.

В наше время нельзя отделить сферу финансов страны как от внутренних её распорядков, так и от международных её сношений.

Положение задолженного кагалу государства очень просто. Внутри себя оно имеет повелителя, не угодить которому вынуждено остерегаться. Положим, этот повелитель обыкновенно пользуется своей властью, “как доброму хозяину свойственно”; он “действует” лишь, по мере надобности и лишь когда этого требует его “благоразумие”, но он всегда на чеку и зорко следит за совещаниями министров, точно он сам там присутствовал или же был соединён с ними телефоном. Но что в особенности хорошо знает он, так это то, что на таких совещаниях говорят о нём не иначе, как с почтительным страхом. И уже не он, разумеется, станет успокаивать.

Наоборот, не к его ли услугам кагальная и шаббесгойская пресса, способная доводить стада гоев до полного бешенства либо оцепенения? Ведь ещё много воды утечёт, пока этому “Самсону” остригут волосы, т.е. те же гои хотя бы догадаются объявить газетные публикации государственной монополией...

Среди же общего смешения понятий и опереточного развенчивания идеалов страшной жидовской печатью, этим питающейся, наблюдается, между прочим, и такой факт, что в наши дни вся шутка даже не в самой затее, а в колосальном займе будто бы для её осуществления. Не теряя случая, еврейские финансисты занимают, срывают, хватают вплоть до того момента, когда следственный судья, а за ним и президент уголовного трибунала, трагически схватившись за волосы, наконец воскликнут “Rien ne va plus!”...

Но, к сожалению, такие процессы бывают слишком редки. А если и поставят на сцену, скажем, “Панаму”, то ни у кого из обвиняемых не окажется “состава преступления”...

 

Бомбоносцы-политики “избранного народа”

По сведениям “Нового времени”, а частью, и “Московских Ведомостей”, дело обстоит так:

I. Соломон Рысс

Имя Рысса в последнее время не сходит со столбцов современной печати. Газеты чуть ли не ежедневно сообщают новые подробности о его жизни и деятельности.

Соломон Янкелев Рысс, Киевский уроженец, ещё со школьной скамьи стал принимать участие в деятельности революционных организаций. Рысс прошёл все стадии революционного развития. Он был социал-демократом, затем примкнул к социалистам-революционерам, а в начале 1906 года перешёл к отделившейся от партии социалистов-революционеров группе максималистов.

Состоя членом организации максималистов, Рысс, совместно с известным “Медведем” (М.И. Соколов), много работал над теоретическим и философским обоснованием идей максимализма. Ему принадлежит ряд статей и сборнике, изданном организацией максималистов под названием “Наш путь”.

Будучи по натуре порывистым и страстным, Рысс, естественно, не мог ограничиться исключительно деятельностью литературной, ролью теоретика партии. Он выступил в качестве организатора и руководителя целого ряда экспроприации. В июне 1906 г. в Киеве Соломон Рысс был арестован и попал в Киевскую тюрьму.

В виду того, что Рысс был одним из вождей максималистов, последние решили устроить ему побег и с этой целью вошли в сношение со стражей, предлагая ей крупную сумму за содействие побегу. Стража согласилась, но в последний момент жандарм, охранявший камеру, сообщил об этом своему начальнику. Тогда начальник Киевского охранного отделения ротмистр Н. Кулябко, дал знать Рыссу, что ему устроят побег, если он согласится служить, секретным агентом.

Получив это предложение Рысс решил использовать его в интересах революции и дал согласие.

Приобретя в августе месяце свободу, Рысс немедленно сообщил своим товарищам о данном им обещании служить в охранном отделении, заявил, что хотел бы воспользоваться этим для революционных целей. Товарищи Рысса, руководители организаций максималистов, выразили ему доверие и дали согласие на его службу в политической полиции.

Рысс поступил в распоряжение Департамента Полиции и переехал в Петербург. Деятельностью Рысса, как агента-сотрудника политической полиции, руководил состоявший при департаменте подполковник А. Ерёмин. В Департаменте к Рыссу относились с полным доверием, хотя он существенного ничего не давал, а, наоборот, ложными указаниями старался отвлечь внимание чинов Департамента Полиции от подготавливающегося нападения в Фонарном переулке, что ему и удалось. После разбоя в Фонарном переулке он скрылся из Петербурга, но в апреле месяце 1907 года был арестован в Юзовке Екатеринославской губернии во время подготовки экспроприации одного из Банков.

В обвинительном акте по разбиравшемуся в Военно-Окружном суде С.Петербурга делу об организации максималистов приводились, между прочим, следующие сведения о Рыссе: “В ночь на 29 апреля 1907 года в посаде Юзовке, Екатеринославской губернии, в квартире мещанина Константина Поля чинами полиции был задержан Соломон Янкелев Рысс, назвавшийся первоначально Петром Романенко, а также минский мещанин Казимир Гарбуз и петербургский ремесленник Николай Фёдоров. По показанию пристава завода Новороссийского общества Аркадия Экка возникло подозрение, что прибывшие лица задумали ограбление одного из местных Банков. Убедившись затем, что паспорт Рысса на имя Романенко, предъявленный им в полиции для прописки, подложен и узнав, что 23 апреля Рысс, Гарбуз и Фёдоров ходили в лес пристреливать свои револьверы, пристав Экк поручил околоточным надзирателям Костенко и Котенка арестовать их. Последние незаметно проникли в квартиру Поля и задержали здесь Рысса, Гарбуза и Фёдорова в то самое время, когда они о чём-то совещались. Из протокола осмотра отобранных у задержанных бумаг и предметов видно, что у каждого из них оказалось по два заряженных браунинга, а на диване около них лежали три кинжала и финские ножи; в погребе, снятом ими, был обнаружен деревянный ящик ещё с пятью револьверами, 106 патронов, 12 запасных обойм и принадлежности для чистки револьверов. В коридоре квартиры был обнаружен свёрток газетной бумаги, в котором оказалась медная печать с вырезной надписью: “Боевая организация союза с.-р. максималистов” и пять подложных паспортов. В кармане пиджака Рысса, найдено нижеследующее удостоверение: “Боевая организация с.-р. максималистов сим свидетельствует, что предъявитель сего уполномочен действовать от лица Б.О. союза. Петербург 1907г. 11-10”, причём в левом верхнем углу на удостоверении был наложен оттиск описанной выше печати. Рысс назвался сначала мещанином Петром Романенко, но затем, обещая быть откровенным в том случае, если пристав Экк примет взятку в 50.000 рублей, которые уплатит за его освобождение организация, назвал своё имя и сам заявил, что принадлежит к организации с.-р. максималистов. В дальнейшем Рысс рассказал, что участвовал в покушении на жизнь Председателя Совета Министров П. А. Столыпина, изучая расположение его дачи на Аптекарском острове. Он же принимал участие в ограблении в Фонарном переулке. По словам Рысса он участвовал и организовал ограбление поезда на станции Рогова, близь Варшавы, участвовал в ограблении Банка взаимного кредита в Москве и в Киеве в ограблении артельщика, где был арестован, но из-под стражи бежал. Далее он сообщил, что принимал горячее участие в восстании матросов в Кронштадте. В Юзовку он прибыл с целью ограбления почтовой конторы или же денег, которые привозятся в контору завода. Револьверы и печать были им получены из главного комитета максималистов в Петербурге”.

На процессе же максималистов было установлено, что за членами этой злодейской организации всё время производилось наблюдение чинами Петербургской и Московской охранных полиций. Однако, вследствие ложных указаний Рысса, Департамент Полиции, неправильно осведомлённый о деятельности данной организации, оттягивал ликвидацию группы максималистов, результатом чего и явилось дело Фонарного переулка.

Однако, Рыссу предложено было снова сделаться агентом-сотрудником Департамента Полиции, но он категорически отказался от этого. В мае месяце 1907 г. Рысс был отвезён в Киев и заключён в “Косой канонир”. Засим в том же месяце дело Рысса разбиралось в Киевском Военно-Окружном Суде. Обвинение к нему было предъявлено по 279 ст. св. воен. пост. На суде Соломон Рысс держался спокойно. Он говорил свою речь полтора часа, отказавшись от посторонней защиты. Эта речь — грозная филиппика против бывших товарищей, местами переходившая всякие границы. Он назвал себя анархистом. О себе он сказал следующее: “Я доволен тем, что меня судят военным судом... Я достоин петли, потому что по отношению к своим врагам сам не признавал другой тактики, кроме пули и бомбы!...” Военный суд приговорил его к смертной казни без ходатайства о замене. Он был повешен на Лигой горе в Киеве.

В партийных кругах Соломон Рысс был известен под кличками “Мортимэр” и “Иван Николаев”.

II. Как было организовано убийство В. К. Плеве

В своих воспоминаниях Борис Савенков особенно много места уделяем описанию подготовки к убийству В. К. Плеве. Организатором злодейства являлся Евно Азеф, который сам выработал план преступления и подобрал соучастников.

В середине 1903 года Савинков, незадолго до этого бежавший из ссылки, приехал в Женеву. Здесь именно заявил он члену центрального комитета партии социалистов-революционеров еврею Михаилу Гоцу о своём желании принять участие в терроре. В Женеве Савинков впервые встречается с евреем Азефом. “Однажды днём, когда у меня никого не было”, — рассказывает Савинков, — ко мне в комнату вошёл человек 33-х лет, очень полный, с широким, равнодушным, точно налитым камнем, лицом и большими карими глазами. Эта был Евгений Филиппович Азеф. Он протянул мне руку, сел и сказал, лениво роняя слова: “Мне сказали, вы хотите работать в терроре. Почему именно ч терроре?...” Я повторил ему то, что сказал раньше Гоцу. Я сказал также, что считаю убийство Плеве важнейшей задачей момента. Мой собеседник слушал всё также лениво и не отвечал. Наконец он спросил: “У Вас есть товарищи?” Я назвал Каляева и ещё двоих. Я сообщил их подробные биографии и дал характеристику каждого. Азеф выслушал молча и стал прощаться. Он приходил ко мне несколько раз, говорил мало и внимательно слушал. Однажды он сказал: “Пора ехать в Россию. Уезжайте с товарищем куда нибудь из Женевы, поживите где-нибудь в маленьком городе и проверьте, не следят ли за вами?...”

Савинков со своим товарищем уехал в Баден, во Фрейбург. Здесь их вскоре посетил Азеф и сообщил план покушения, не упоминая, однако, ни слова о личном составе организации. План состоял в следующем. Было известно, что Плеве живёт в здании Департамента Полиции (Фонтанка, 16) и еженедельно ездит с докладом к Царю в Зимний дворец, в Царское село или Петергоф, смотря по времени года и местопребыванию Царя. Так как убить Плеве у него же на дому было, очевидно, много труднее, чем на улице, то решено было учредить за ним постоянное наблюдение. Наблюдение это имело целью выяснить в точности день и час, маршрут и внешний вид выездов Плеве. По установлении этих данных предполагалось взорвать его карету на улице бомбой. При строгой охране министра для наблюдения необходимы были люди, по роду своих занятий целый день находящиеся на улице, например, газетчики, извозчики, торговцы в разность и т. п. Было решено поэтому, что один товарищ купит пролётку и лошадь и устроится в Петербурге легковым извозчиком, а другой возьмёт патент на продажу в разность табачных изделий, и продавая на улице папиросы, будет следить за Плеве. Савинков должен был комбинировать собираемые ими сведения и, по возможности, наблюдая сам, руководить наблюдением. План этот, как сказано, принадлежал самому Азефу.

В начале ноября 1903 года Савинков приехал в Петербург и остановился в “Северной Гостинице”. В Петербурге Савинков встретился с другими участниками покушения и вскоре ими было организовано постоянное наблюдение за выездами В.К. Плеве. В первое время наблюдение велось только двумя лицами: один был извозчиком, другой занимался уличной продажей табака и папирос с лотка. С января месяца 1904 года, за выездами Плеве постоянно наблюдали уже пять человек: Егор Сазонов, Егор Дулебов, убивший в 1903 году уфимского губернатора Богдановича, и некий X., — все в качестве извозчиков, а Иван Каляев и У., как уличные торговцы в разнос. Им помогали Савинков и еврейка Дора Бриллиант. Остальные члены боевой организации: Алексей Покотилов и Макс Швейцер[33] хранили динамит и гремучую ртуть и должны были в нужный момент приготовить бомбы. Конспирации ради все члены организации жили на разных квартирах и сходились только по воскресным и праздничным дням. Покотилов и Швейцер с запасами взрывчатых веществ ожидали вызова, проживая один в Риге, другой в Москве.

Руководителем всего дела был Азеф (партийная кличка “Валентин Кузьмич”), который изредка наезжал в Петербург. Без ведома Азефа организация не имела права ничего предпринимать. Из осторожности Азеф долго оттягивал момент покушения и, между ним и Савинковым на этой почве часто возникали пререкания.

В феврале и в начале марта наблюдением террористам удалось в точности установить, что В.К. Плеве еженедельно к 12 часам дня ездит к Царю в Зимний дворец. По настоянию Савинкова и других членов организации Азеф нехотя вынужден был дать согласие на устройство покушения в марте месяце.

План этого покушения состоял в следующем. Около 12 часов дня, по четвергам Плеве выезжал из своего дома и ехал по набережной Фонтанки к Неве, а затем по набережной Невы к Зимнему дворцу. Возвращался он или той же дорогой, или по Пантелеймоновской, мимо вторых ворот Департамента Полиции, к главному подъезду, что на Фонтанке. Предполагалось ждать его по пути. Покотилов с двумя бомбами, должен был сделать первое нападение. Он должен был встретить Плеве на набережной Фонтанки около дома Штиглица. У., тоже с двумя бомбами, занимал своё место ближе к Неве, у Рыбного переулка. Сазонов с бомбой под фартуком пролётки остановился у подъезда Департамента Полиции лицом к Неве. Также лицом к Неве с другой стороны подъезда, ближе к Пантелеймоновской, стоял X. Он должен был снять шапку при приближении кареты Плеве и этим подать знак Сазонову. Наконец, на Цепном мосту, имея в поле зрения всю Пантелеймоновскую, находился Каляев на виду как Покотилова, так и Сазонова. Его обязанность была дать им знак в случае, если Плеве вернётся через Литейный проспект.

В ночь на 18 марта Макс Швейцер приготовил 5 бомб, и до 10 часов утра бомбы были уже на руках у метальщиков. Покушение, однако, не удалось. Карета Плеве проехала слишком быстро мимо террористов, и никто не успел бросить бомбы.

Несмотря на постоянное скопление большого числа филеров и чинов наружной полиции у здания Департамента Полиции и близь квартиры Министра Внутренних Дел, никто из террористов, тем не менее, задержан не был. Сам Савинков в записках высказывает крайнее недоумение по этому поводу. “Я до сих пор ничем не могу объяснить благополучного исхода этого первого нашего покушения, как случайной удачей”, — пишет Савинков. — “Каляев, стоявший на Цепном мосту, прислонясь к перилам и не спуская глаз с Пантелеймоновской улицы, настолько напряжённая его поза и упорное сосредоточение всей фигуры выделялись из массы, что для меня не понятно, как агенты охраны, которыми был усеян мост и набережная Фонтанки, не обратили на него внимания?!...”

25 марта террористы снова с бомбами в руках ожидали выезда В. К. Плеве, но и на этот раз неудачно. Тогда решено было сделать покушение в день 1 апреля. Ночью 31 марта в “Северной гостинице” приготовлявший paзрывные снаряды для покушения Алексий Покотилов погиб от взрыва. Дело и том, что бомбы боевой организации социалистов-революционеров имели химический запал: они были снабжены двумя крестообразно помещёнными трубками с зажигательными и детонаторными приборами. Первые состояли из наполненных серной кислотой стеклянных трубок с баллонами и насаженными на них свинцовыми грузами. Этот груз при падении снаряда в любом положении ломал стеклянную трубку, серная кислота, выливаясь, воспламеняла смесь, бертолетовой соли с сахаром. Воспламенение же этого состава производило сперва взрыв гремучей ртути, а потом и динамита, наполнявшего снаряд. Неустранимая опасность при заряжении заключалась в том, что стекло трубки легко могло сломаться в руках, как, невидимому, и случилось с Покотиловым.

Смерть Покотилова явилась для участников организации тяжёлой неожиданностью. Из бывшего у них запаса динамита пропало при взрыве три четверти. Оставшаяся четверть хранилась у Швейцера в Двинске, но из нее возможно было приготовить одну бомбу. Убить Плеве с помощью только одного метальщика организация не находила возможным. Савинков решил временно приостановить дело.

Но тут приехал Азеф и набросился на него с упрёками. “Что вы затеяли? Какое вы имеете право своей властью изменять решения центрального комитета?” — кричал Азеф. На заявление Савинкова, что смерть Покотилова заставила их изменить первоначально принятый план, Азеф нахмурился ещё больше и сказал: “Люди учатся на делах! Ни у кого не бывает сразу нужного опыта. Из этого, однако, не следует, что нужно делать исключительно то, что легко... Смерть Покотилова?... Но вы должны быть готовы ко всяким случайностям!... Вы должны быть готовы к гибели всей организации до последнем человека!... Что вас смущает? Если нет людей, их нужно найти. Если нет динамита, его необходимо сделать.. Но бросать дело нельзя никогда. Плеве, во всяком случае, будет убит. Если мы его не убьём, его не убьёт никто!...

Швейцер получил от Азефа адрес партийного инженера Н. в Харьковской губернии. С помощью этого инженера он изготовил в земской лаборатории пуд динамита и в июне месяце привёз его в Петербург.

По требованию Азефа вновь было налажено наблюдение за Плеве. Под личным руководством Азефа дело пошло успешнее. Наблюдатели постоянно встречали на улице Плеве. Они до тонкости изучили внешний вид его выездов и могли отличить его карету за сто шагов. Особенно много сведений было тогда у Каляева. Ежедневно, выходя торговать на улице, он ставил себе задачу встретить карету министра. По мельчайшим признакам на улице: по количеству охраны, по внешнему виду наружной полиции — приставов и околоточных надзирателей, по тому напряжённому ожиданию, которое чувствовалось при приближении министерской кареты, Каляев безошибочно заключал, проехал ли уже Плеве по этой улице или ещё проедет? Описывая выезд, он давал не только самое точное описание масти и примет лошадей, наружности кучера и чинов охраны, но и деталей самой кареты. Другие члены организации, ездившие извозчиками, дополнили, проверили и развили наблюдения Каляева. В общем, систематическое наблюдение привело организацию к уверенности, что легче всего убить Плеве в четверг по дороге с Аптекарского острова на Царскосельский вокзал.

Во второй половине июня Азеф, убедившись, что налаженное им дело идёт хорошо, уехал... “по общепартийным делам” в провинцию.

В первых числах июля месяца в Москве было устроено совещание Азефа с Савинковым, Сазоновым и Каляевым, на котором обсуждался подробный план покушения. Выработанный сообща в Москве, план заключался в следующем. Метальщики должны были ожидать Плеве в пути. Первый, встретив министра, должен был пропустить его мимо себя и заградить ему дорогу обратно на дачу. Второй должен был бросить бомбу в карету. Третий должен был кинуть свою бомбу только в случае неудачи второго, если бы Плеве был равен или бомба второго не разорвалась. Четвёртый, резервный метальщик, обязан был действовать лишь в крайнем случае: если бы Плеве, прорвавшись через бомбы второго и третьего, всё-таки поехал вперёд, по направлению к вокзалу. Всех метальщиков должно было быть четверо, а именно: Егор Сазонов, Иван Каляев, некий У. и вновь привлечённый к делу еврей Лейба Сикорский, Макс Швейцер готовил бомбы, Егор Дулебов на своей пролётке должен был развозить метальщиков, наблюдал же за всем Борис Савинков. Дора Бриллиант также усиленно просила дать ей бомбу для метания, но ей было отказно, так как в случае возможного несчастья со Швейцером, она именно должна была заменить его в приготовлении снарядов. Покушение было назначено на 8-е июля, но по каким-то, чисто случайным, причинам оно ещё раз не удалось, и было решено повторить его в следующий четверг, 15-го июля.

Вот как описывает Савинков день 15 июля — убийство В. К. Плеве.

“Между 8 и 9 часами утра я встретил на Николаевском вокзале Сазонова, а на Варшавском — Каляева. Сазонов был одет железнодорожным служащим, Каляев — швейцаром. Одновременно приехали с Варшавского вокзала из Двинска, У. и Сикорский. В начале 10 часа Дулебов успел раздать бомбы, которые за ночь приготовили Макс Швейцер, проживавший в “Гранд-Отеле”. Самая большая, 12-ти фунтовая, бомба была передана Сазонову. Она была цилиндрической формы, завёрнута в газетную бумагу и перевязана шнурком. Бомба Каляева была обёрнута в платок. Каляев и Сазонов не скрывали своих снарядов. Они несли их открыто в руках. У. и Сикорский прятали свои бомбы под плащами. Метальщики один за другим в условленном порядке прошли на назначенные места: первым У, вторым. Сазонов, третьим Каляев и четвёртым Сикорский. Они должны были пройти по Английскому проспекту и Дровяной улице к Обводному каналу и, повернув по Обводному каналу, мимо Балтийского и Варшавского вокзалов выйти на встречу Плеве на Измайловский проспект. Время было рассчитано так, что при средней ходьбе, они должны были встретитъ Плеве по Измайловскому проспекту, от Обводного канала до 1-й роты. Шли они на расстоянии 40 шагов один от другого. Этим устранялась опасность детонации от взрыва. У. должен был пропустить Плеве мимо себя и затем загородить ему дорогу обратно на дачу. Сазонов должен был бросить первую бомбу. Когда я подошёл к 7-й роте Измайловского полка в половине 10-го часа, я увидел, как городовой на углу вытянулся во фронте. В тот же момент, на мосту через Обводной канал я заметил Сазонова. Он шёл высоко держа голову и держа у плеча снаряд. И сейчас же сзади меня раздалась крупная рысь и мимо промчалась карета с вороными конями. Прошло несколько секунд... Сазонов исчез в толпе. Вдруг, в однообразный шум улицы ворвался тяжёлый и грузный, страшный звук. Будто кто-то ударил чугунным молотом по чугунной плите... В ту же секунду жалобно задребезжали разбитые в окнах стекла. Я увидел, как от земли узкой воронкой взвился столб серо-жёлтого, почти чёрного по краям дыма. В дыму я увидел какие-то чёрные обломки...”

Как известно, от взрыва бомбы, брошенной Сазоновым, В.К. Плеве был убит, а сам Сазонов — ранен.

Судили Сазонова и задержанного с ним Сикорского 30 ноября 1904 года в С.-Петербургской Судебной Палате с сословными представителями. Ни приговору Палаты оба подсудимые были лишены всех прав состояния, причём Сазонов был сослан на каторжные работы без срока, а Сикорский — на 20 лет. Такой, сравнительно мягкий, приговор объясняется тем, что Правительство решило тогда несколько изменить политику и не волновать далее общество смертными казнями. Сазонов после приговора был заключён в Шлиссельбургскую крепость. В 1906 году он был переведён из Шлиссельбурга в Акатуйскую каторжную тюрьму.

Другие участники убийства Плеве скрылись за границей и, на потеху кагала, до сего времени считаются не разысканными...

III. Кто убил Великого Князя Сергия Александровича

Недавно за границей появилась книга “Воспоминаний” одного из видных деятелей “боевой организации” партии социалистов-революционеров Бориса Савинкова. “Московские Ведомости” приводят такой рассказ Савинкова об убийстве великого князя Сергия Александровича:

“На женевских совещаниях боевой организации в сентябре 1905 года мне поручено было покушение на Московского генерал-губернатора, великого князя Сергия Александровича, — так начинает свой рассказ Борис Савинков. — Со мной в Москву должны были ехать Дора Бриллиант (еврейка), Иван Каляев и Опанас (революционная кличка). Я имел право пополнить организацию, но всего только одним членом. План кампании был старый, уже испытанный в деле Плеве. Предполагалось учредить наружное наблюдение за великим князем и затем убить его на улице. Для целей наблюдения указаны были Опанас и Каляев. В начале ноября Бриллиант, Каляев, Опанас и я выехали в Россию. Через несколько дней мы встретились в Москве...

Опанас и Каляев купили сани в одно и то же время, и одновременно (8 декабря), хотя в разных частях Москвы, подверглись осмотру, получили номера на право езды и начали свою извозчичью работу.

На работе они, по рассказу Савинкова, соперничали друг с другом. Каляев выстояв по определённому плану часы на назначенной улице, не прекращал наблюдений. Весь остаток дня он продолжал посматривать, руководствуясь уже своими собственными соображениями. И ему удавалось не раз видеть великого князя на такой улице и в такой час, где и когда его можно было ожидать всего менее. У Опанаса был тоже свой план. Независимо от Каляева, и он приводил его в исполнение. Но он меньше ездил по улицам. Чисто логическим путём он приходил к выводу, что великий князь неизбежно выедет в определённое время и старался быть на Тверской как раз в эти часы. Таким образом, его наблюдениями дополнялись наблюдения Каляева и наоборот. С Борисом Савинковым, проживавшим по паспорту английского инженера Джемса Галли, они встречались в трактире Бакастова у Сухаревой башни по воскресным и праздничным дням.

Несмотря на малочисленность организации, наблюдение шло очень успешно. Вскоре был установлен с точностью выезд великого князя. Каляев рассказывал о нём так же подробно, как некогда о карете Плеве, за которым он же и наблюдал до покушения. Отличительными чертами великокняжеской кареты были белые вожжи и белые, яркие, ацетиленовые огни фонарей. Таких огней больше ни у кого в Москве не было. Каляев и Опанас изучили великокняжеских кучеров и по кучерам могли безошибочно определять, выезжает ли великий князь или великая княгиня.

Установление выездов было, однако, ещё недостаточно. Необходимо было определить, куда и когда ездит великий князь. Вскоре всё это было выяснено и решено было готовиться к покушению.

10-го января, неожиданно для заговорщиков, великий князь переехал в Кремль, где пришлось установить новое наблюдение. Здесь вскоре же наблюдение отметило ежедневные регулярные посещения великим князем Тверского дворца, где помещалась гражданская канцелярия генерал-губернатора. Наблюдательный пост был перенесён к Тверскому дворцу.

В виду того, что выезд был регулярный и внешний вид его был известен в точности террористам, они с половины января стали готовиться к покушению. Каляев продал сани и лошадь и уехал в Харьков, чтобы скрыть следы своей извозчичьей жизни и переменил паспорт. Наблюдателем остался один Опанас, с целью не потерять уже найденный, неизменный (через день) выезд великого князя из Кремля в Тверской дворец. Опанас останавливался у Царь-Колокола, прямо против дворца, а две последние недели наблюдал за великим князем только с этого места. Ни филеры, ни городовые почему-то не обратили на него внимания. Покушение было назначено на 2 февраля, когда в Большом театре имел состояться спектакль в пользу склада Красного Креста, находившегося под покровительством великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Каляев приехал в Москву. Савинков съездил за Дорой Бриллиант, которая должна была приготовить бомбы. Она временно проживала в Юрьеве и там хранила динамит.

По приезде в Москву Дора Бриллиант остановилась на Никольской, в гостинице “Славянский Базар”. Здесь днём 2-го февраля она приготовила две бомбы: одну для Каляева, другую для некоего Александровича из Баку, привлечённого к делу Савинковым. В 7 часов вечера Дора Бриллиант вынесла из гостиницы завёрнутые в плед бомбы и передала их поджидавшему в Богоявленском переулке Савинкову, который положил их в портфель. В 7 час. обе бомбы уже находились в руках метателей, а с 8 час. вечера Каляев стал на Воскресенской площади, у здания городской думы. Александрович же — в проезде Александровского сада. Таким образом, от Никольских ворот великому князю было только два пути в Большой театр — либо на Каляева, либо на Александровича. И Каляев, и Александрович выли одеты крестьянами, в поддевках, картузах и высоких сапогах, а бомбы их были завернуты в пёстрые ситцевые платки. Сам Савинков сидел в Александровском саду и ждал там взрыва. Однако, в этот день покушение, по каким-то, чисто случайным, причинам не состоялось.

4-го февраля, один из членов организации, Александрович, отказался от участия в покушении. Александрович заявил, что переоценил свои силы и видит теперь, после 2-го февраля, что не может работать в терроре. Положение, по рассказу Савинкова, показалось ему трудным. Нужно было выработать одно из двух: либо вместо Александровича принять участие, в покушении самому Савинкову или Опанасу, либо устроить покушение с одним метальщиком Каляевым. В конце концов Савинков решил было отложить покушение, но Каляев настоял пустить его одного с бомбой.

Савинков передал ему тогда же одну бомбу, а другую возвратил Доре Бриллиант...” [34]

Каляев, как известно, выполнил покушение. Взрыв бомбы произошёл 4-го февраля, приблизительно в 2 час 45 м. дня. Официальный источник так описывает событие: “4 февраля 1905 года в Москве в то время, когда великий князь Сергий Александрович проезжал в карете из Николаевского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, в расстоянии 65 шагов от Никольских ворот неизвестный злоумышленник бросил в карету Его Высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разорвавшейся бомбы, великий князь был убит на месте, а сидевшему на козлах кучеру Андрею Рудинкину были причинены многочисленные, тяжкие телесные повреждения. Тело великого князя оказалось обезображенным, причём голова, шея, верхняя часть груди с левым плечом и рукой были оторваны и совершенно разрушены, левая нога переломана с раздроблением бедра, от которого отделились нижняя его часть, голень и стопа. Силой произведённого злоумышленниками взрыва кузов кареты, в которой следовал великий князь, был расщеплён на мелкие куски и, кроме того, были выбиты стёкла наружных рам ближайшей к Никольским воротам части здания судебных установлений и расположенного против этого здания арсенала.

Сам же Каляев, в письме из тюрьмы, так описывает момент взрыва:

“Я бросал на расстоянии четырёх шагов, не более, с разбега, в упор; я сам был захвачен вихрем взрыва, видел как разрывалась карета... После того, как облако рассеялось, я остался у остатков задних колёс. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо. Потом увидел шагах в пятистах от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнажённое тело... В шагах десяти за каретой лежала моя шапка, я подошёл и поднял её, и надел. Я огляделся. Вся поддёвка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг... Я пошёл... В это время послышалось сзади: “держи! держи!”, — на меня едва не наехали чьи-то сани и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся... Вокруг меня засуетились городовой, околоточный и люди, люди...”

Каляева судили в особом присутствии Сената 5 апреля 1905 г. Он был присуждён к смертной казни и повешен в Шлиссельбурге 10 мая того же года.

Из других участников убийства великого князя Сергия Александровича Борис Савинков и Опанас скрылись за границу; Александрович был несколько месяцев спустя задержан на юге по делу о террористическом акте и по приговору суда казнён; Дора Бриллиант год спустя была арестована по какому-то делу и умерла в тюрьме.

IV. Богров и кагал

Кто таков Мордка Богров — ставленник эсэров или представитель еврейского кагала, совершивший злодейство по уполномочию последнего?

Пока нет данных для того, чтобы с полной уверенностью ответить на этот вопрос[35]. Но данные для весьма основательных предположений имеются. В Киеве за несколько дней до злодейства ходили крайне упорные слухи (вышедшие из еврейских кругов) о том, что П.А. Столыпин будет убит.

Об этом за два дня до злодейства в Киевском национальном клубе с горячим волнением говорил видный политический деятель правого лагеря г. Р-ский, горько жаловавшийся, что его заявлениям никто не верит. Увы, не поверили его заявлениям и деятели названного клуба... Г. Р-скину тогда же рассказывал, что у евреев состоялись какие-то важные решения, что слухи о проекте национализации торговли и кредита привели евреев в бешенство, и они решили покончить со Столыпиным. Одновременно с этим и даже несколько раньше такие же слухи упорно ходили в Кременчуге, несомненно являющимся в настоящее время одним из главнейших центров еврейства. Сам Богров проводил лето подле Кременчуга, на курорте “Потоки”, куда на лето съезжаются евреи из всех местностей Южной России.

Там, по-видимому, и состоялось решение убить П.А. Столыпина.

Сам Богров на следствии объяснил, что убить Столыпина он решил еще задолго до 1 сентября и с этой целью из “Поток” приехал в Киев. Кроме того, в своём показании, данном на следствии, Богров упоминал и о Кременчуге.

В день казни Богров, находясь в очень нервном состоянии, заявил, что стреляя в Столыпина, он боролся за благо и счастье еврейского народа!... [36]

В настоящее время Киевские евреи оплакивают смерть “героя” Богрова. Многие студенты-евреи и еврейки-курсистки нарядились в траур. Делается это открыто, вызывающе. Вообще, евреи в Киеве теперь неистово обнаглели.

Сначала, тотчас после злодейства 1 сентября, они было очень струсили, боясь погрома. Но, когда они увидели, что власти приняли самые решительные меры для охраны неприкосновенности евреев, такие меры, каких правительство никогда не решалось принимать для борьбы с революцией, они убедились в своей полной безопасности, решили, что убийство Столыпина прошло для них безнаказанно и сразу стали невыносимо предерзостны. Старания местных властей, доходивших до позорного пресмыкательства перед евреями, последние истолковали в том смысле, что власти боятся их кагала...

До чего обнаглели евреи, видно из следующего маленького, но характерного примера. Жена отставного полковника, О-ская, пошла с прислугой на Галицкий базар и, зайдя в мясную лавку, потребовала мозгов. Еврей-мясник спросил:

“Вам каких мозгов? Может быть, Столыпинских?...”

Г-жа О-ская, крайне возмущённая, накричала на еврея и пригрозила позвать полицию, на что еврей ответил:

“Напрасно будете беспокоиться: полиция вам не поверит!...”

Потаенное правительство евреев. Данные истории.
Современная форма: “Alliance Israelite Universelle”, —
“Хабура Коль Изроэль Хаберим”.

Jura, perjura, — secretum Prodere noli!...

Еврейство — явление исключительное в истории. Как бы ни освещали мы её сцену и сколько бы ни вглядывались за кулисами, мы нигде не находим ничего подобного. Беспримерность факта создаёт и чрезвычайные затруднения при его исследовании. Здесь истина сплошь и рядом невероятна. Вот почему самые очевидные данные, равно как доказательства, никакому сомнению не подлежащие, всё ещё могут казаться недостаточными. Этим обусловливается и необыкновенная тяжесть повествования. Любой его объём оказывается ничтожным перед крайней сложностью задачи. С другой стороны, соприкасаясь, а нередко и смешиваясь с событиями жизни других народов, еврейство представляет единственную в своём роде проблему по широте и глубине. Греческий оратор Фокион, написав речь, несколько дней, говорят обдумывал, нельзя ли из неё что-нибудь выбросить? Таково и еврейство. Рассматривая его многовековой путь, следует размышлять не о том с чем надо ознакомиться предварительно, а надлежит, по возможности, определить, что не столь необходимо для изучения. Иначе нет выхода, как и не может быть конца работам подготовительным. Точно также и при изысканиях в сфере самой проблемы, неизбежно установить заранее — как общие пределы труда, так и границы его отдалённых частей, сознавая, что и те, и другие никогда не совпадут с действительностью. Как бы, однако, ни мало такое сокращение темы признавалось уместным, оно, к сожалению, неустранимо, ибо резолютивная цель — обращение к синтезу, а затем и к выводам, никогда при ином методе не была бы достигнута.

Сообразно с таким положением вопроса позволительно, наконец, заключить, что и для нас приблизился момент перехода к суммированию итогов наряду с анализом их логических последствий.

Принимая же во внимание, что основная идея настоящего исследования — показать существование в наши дни международного тайного правительства, распоряжающегося судьбами наций и государств, мы не можем подойти к этому предмету другой дорогой, как ознакомившись с сокровенной властью иудеев.

Объявив Иегову собственным богом, т.е. присвоив самого Творца вселенной, а себя назвав “избранным” народом среди всего остального человечества и, сверх того, учинив с тем же Иеговой договор, по которому за обрезание своих сынов оно приобрело монополию господства над миром, еврейство, естественно, призывалось к неуклонному сохранению своей национальности, наряду с отрицанием её у других народов. Сознавая, далее, что религия — главный устой индивидуального бытия еврейство всегда отождествляло себя со своей религией и наоборот, отвергало не только всякую иную религию, но и прозелитизм собственной. В непоколебимом разумении обрядностей, как хранилища религии, наряду с заветами предков еврейство признало неприкосновенным и запечатлело в талмуде свои религиозные формы, но затем презрительно исключало заботы о старине и обрядах веры для всех прочих людей. Провозглашая себя аристократией мира и построясь на этом принципе, то же еврейство проповедует радикализм демократии для иноплеменников. Дерзновение такого противоречия достигает кульминации в лице столь прославленных иудейских вожаков, как Лассаль и д'Израэли. Проповедь демократических стремлении отнюдь не помешала первому из них в Берлине, а второму в Лондоне пробираться в аристократические круги общества и домогаться там права гражданства. “Все есть раса, — другой истины не существует”, — восклицает банкир Сидония в “Танкреде”. “Идея расы — верховная истина, в которой растворяются все иные”, — повторяет Сидония. Эта же мысль красной нитью проходит у д'Израэли и далее в целом ряде произведений (“Конингсби”, “Всеобщее предисловие”, “Жизнь Георге Бентинка”). То и дело возвращаясь к ней же, не только рекламирует, он кричит о ней, да ещё среди арийцев, будучи семитом, т.е. по собственному утверждению, принадлежа к самой благородной расе. Наряду со сказанным, он же, д'Израэли, воспевает гимны равенству, провозглашённому французской революцией и в то же время превозносит иудаизм над всеми племенами, национальностями и расами, никому не позволяя становиться рядом. “Тема о расах — ключ истории”, — заключает великобританский премьер из евреев... А соплеменники его твердят в святом талмуде, что люди — только евреи, всё же остальное человечество — “человекообразные животные”, созданные в честь сынов Иуды. В дальнейшем развитии самосохранения и параллельно с разложением у других народов религии, брака, нравственности, государственного и общественного порядка, иудейство, без сомнения, рассчитывает обратить их в пыль... Этого было бы уже достаточно, чтобы лишить гоев всякой надежды на сопротивление. Но сыны Израиля этим не довольствуются. Они хотят застраховать себя наверняка. В этих видах талмуд-гусары кагала становятся профессорами учения Мардохея Маркса. Раздуваемый ими социалистический коллективизм должен обречь человекообразных животных на свирепую и невылазную междоусобицу. Здесь наблюдается, так сказать, махровый расцвет той повадки еврейства, в силу которой оно неизменно старалось разорвать края у всякой раны на теле другого народа и отравить ему кровь. Двигаясь к разрешению своей коренной задачи, еврейство, логически, и не могло не вмешиваться в религиозные, политические либо социальные распри, так как в противном случае оказалось бы повинным в нерадении к собственному бытию. Это значило бы разбить свои скрижали и ниспровергнуть религию.

Но как бы ни были целесообразны указанные мероприятия, они представлялись бы бесплодными при отсутствии ещё одного и притом важнейшего фактора. Необходима центральная власть, такое все-иудейское правительство, которое предначертывало бы по условиям времени методы действия и повелевало бы безгранично. В этом отношении никаких колебаний быть не может. Всякий, хотя бы элементарно наблюдавший евреев, обязан признать даже большее. Не существует правительства, которое располагало бы сильнейшей властью, чем иудейское, как нет и государства, где верховные приказы исполнялись бы с таким рвением, как среди сынов Иуды в их всемирном владычестве. Можно сказать даже, что как бы исчерпывая своё коварство на обходе законов иноплеменных, иудаизм становится неспособным противостоять велениям центрального кагала. Разумея наряду с этим необъятность проистекающих отсюда результатов, еврейство, силой вещей, направляется к разрушению монархического принципа, т.е. действительной власти у других народов и к учреждению для них социал-демократической республики.

После стольких бед, разгромов и потрясений, перенесённых в древности и не раз возобновлявшихся затем, не только остаться на мировой сцене, но и, неуклонно двигаясь вперёд по пути развития своего значения, возвыситься до нынешнего могущества, разрозненные, поруганные, брошенные на произвол судьбы толпы, хотя бы и еврейские, были бы без объединяющей их власти, очевидно, не в состоянии. Они могли бы только падать и вырождаться, а отнюдь не преуспевать с нескрываемыми, вдобавок, замыслами о мировом господстве.

И мы действительно видим, что с первых же дней появления своего на сцене истории, евреи уже имели центральную власть. Странствование из Ура Халдейского к верховьям Евфрата, путешествие в Египет и переселение в землю Ханаанскую ясно отмечаются именами вождей Израиля. Это неизменно усматривается и в дальнейшие периоды без чего-либо, впрочем, таинственного с политической точки зрения вплоть до изгнания евреев из Палестины во II столетии после Р.Х. Такие же факты, как учреждение при Мардохее и сохранение доныне самого “весёлого” у евреев и наиболее в их ритуале опасного для гоев праздника “Пурим”, аккумулятора их злобы, гордыни и мстительности, равно как походы Салманассара и Навуходоноссора на Иерусалим, распятие Александром Македонским в Тире восьмисот фарисеев одновременно, затем войны Помпея и осада римскими же легионами Иерусалима, несомненно, требуют признать, что у “избранного” народа всегда была, помимо чужеродной, и своя власть, двигавшая соединённые иудейские силы, по своему усмотрению.

Если изгнанные далее из Месопотамии и разбежавшиеся в Испанию, а затем и по всей Европе, евреи никогда не переставали размножаться, интриговать, богатеть и политиканствовать, усиливаясь на каждом шагу, то это, без сомнения, вновь свидетельствует, что ими повелевает собственное их правительство.

Значит, и в древности замечалось в кагале то, что за последнее столетие достигло полной очевидности в Европе. Со времени “великой” французской революции облагодетельствовавшей евреев, религиозные, политические и социальные перевороты на обоих полушариях чаще всего зависели от сокровенных причин, разыскание которых только и может объяснить данное положение вещей. Теперь же решительно нельзя отрицать следующего: внизу истории внешней и, так сказать, поверхностной, существует другая — подземная история. Её авторы — иудаизм и масонство, сурово дисциплинированные и диктаторски командуемые при условии, что гои в огромном большинстве этого не подозревают.

По слабости человеческого разума видимое берёт у нас верх над невидимым. Умудрённые же тысячелетиями опыта, сыны Израиля пользуются этим систематически. Не поучаемся ли мы ежедневно, что обходя законы иноплеменников, евреи исполняют, наоборот, веления своей кагальной власти беспрекословно. Тем не менее, никак не хотим уразуметь мы, что “потаённое правительство” требуется отсюда логически, и следовательно, не может не существовать.

Из сего явствует, что обще-иудейская центральная власть никогда не переставала функционировать и лишь неустанно расширяла свою мощь, как с беспримерной доселе убедительностью, это наблюдается в настоящее время.

Между тем, безграничность иудейских замыслов несоизмерима с теми средствами, какими могло бы располагать еврейство уже по количеству своих особей. Отсюда сокровенность иудейского правительства, равным образом, требуется безоговорочно.

Загадочна судьба этого племени... Лобзание Иуды, данное Иисусу Христу, осуждено на повторение всеми поколениями еврейства по отношению к другим, и прежде всего, христианским народам. В этом лобзании запечатлелись образ и дух иудейского племени, отмеченного неизгладимыми судорогами предательства. Будучи порождением ехидны, не обратился ли иудаизм в самое лицемерное, коварное, изменническое отродье из всего человечества?... Не он ли в заключение должен был запятнать себя и организацией позорнейшего из новейших учреждений масонства!?...

Раса, религия, нация — таковы три термина, которыми выражаются понятия весьма различные, и в области которых еврейство, тем не менее, старается произвести наибольшую суматоху, как только заходит речь о применении их к нему. Когда у евреев спрашивают, существует ли раса, религия либо национальность иудейские, они отвечают утвердительно или отрицательно, как бывает выгоднее или, наконец, уклоняются от вопроса. Последнее они предпочитают. Истина же в том, что налицо имеются не одни религия и раса, но что особи, к еврейству принадлежащие, образуют национальность. Тем не менее, её коноводы норовят во что бы то ни стало скрыть это ради чрезвычайных выгод, из этого проистекающих. Им ли не понимать, что другие народности стали бы защищаться против иудейской, если бы осведомились о её существовании, и что, наоборот, нет защиты против опасности, даже не подозреваемой? Вот почему вожаки иудейства стремятся затемнить вопрос через фальсификацию всех трёх указанных понятий.

Однако, уже из того, что еврейская нация организована потаённо следует, что её деятельность должна быть обманной, а это необходимо порождает плутни, двуличие и предательство. В частности, оперируя среди мира коммерческого, промышленного и финансового, евреи изобрели общества анонимные, под видом которых получили возможность скрадывать свои огромные богатства. В недалёком, быть может, времени, чтобы скрыть свою верховную власть, они, подобно тому, что уже проделали во Франции, облагодетельствуют и остальное человечество анонимным же обществом для эксплуатации народов под именем “республика”.

Завладев золотом, т.е. орудием, посредством которого можно достигнуть всего, сыны Иуды через слепую силу толпы двинулись на захват правительственной власти... Необходимо завладеть и ею. А как? Купить? Но это немыслимо. Везде почти правительства ещё имеют во главе монархов, а монарх не продаёт себя. Да и ради чего?... Какой ложью возможно было бы привести его к самоотречению или хотя бы к ограничению своего верховенства?...

Ясно, что во имя собственного достоинства, монархи суть естественные защитники народов против замыслов иудейских. Стало быть, кагалу необходимо разрушить монархии и заменить их такой формой правления, в которой заправилы никогда не бывают обеспеченными настолько, чтобы их нельзя было купить. С этой точки зрения, республиканская форма представляется совершенством, потому что всякий из призываемых к участию в верховной власти может быть подтасовываем с таким расчётом, когда он сам по себе не стоил бы ничего, а, следовательно, предназначен был бы в продажу заранее. Для потаённого правительства ошибка здесь тем менее, вероятна, чем более вытравлено у народа религиозное чувство. Так сыны Иуды и поступают.

В этом направлении и должно идти разрушение христианских правительств. Но гибель одного лишь тогда закончена, когда оно заменено другим. По уничтожении национальных организмов надлежит, стало быть, образовывать другие, так как живёт лишь то, что организовано. Между тем, необходимо, чтобы человечество продолжало жить, чтобы работать. Царственность иудеев являлась бы пустым звуком, если бы под нею не существовало рабочего человеческого скота. Очевидно, что переустройство мира неизбежно, но такое, чтобы оно находилось в руках только тех, кто обладает капиталами, т.е. сынов Иуды. При этом следует, с другой стороны, оборудовать новое человечество так, чтобы оно тяготило исключительно к необходимому, а именно и единственно к производству и распределению через него же самого. Но ведь это и есть коллективизм — под видом “всемирной республики”.

Через заразу иудейскими плутнями, изменой и вероломством и пребывая единственно в сфере целей материальных, должен выработаться беспощадный эгоизм, индивидуальный, классовый и общественный, т.е. уровень животный. Алчность, бездельничество и разврат станут друг против друга среди всеобщей, неутолимой вражды. На месте того, что мы теперь именуем национальностью, останется лишь пыль существ обесчеловеченных, потому что они лишены идеала, а значит, оскотинены. Будут двуногие взамен людей. Первобытные дикари, дрессированные для фабрикации средств пропитания и неспособные ни к чему иному если, быть может, ещё не к тому, чтобы сочинять либо читать признанное необходимым для поддержания всеобщей беспомощности на ряду с повальным же озлоблением.

Подготовив из-за угла и организовав это в тени, иудейство когал отпразднует дополнительный юбилей —”великой” революции. Оно уже создало масонский террор. Социалистический же коллективизм заставит мир ознакомиться и с появлениями террора иудейского.

Тогда, испытывая над собой злорадство аристократии кагала, гои поймут, какова была его проповедь демократического радикализма.

Тогда уразумеют они и факт, что таинственный ключ к масонству есть иудейский ключ.

Тогда, наконец, будет завершено всё. — Consumatum est!...

Еврей стал царём!... И верховная власть его несокрушима, ибо она одна организованна. Всё же, что существовало до неё, окажется истреблённым...

Парадоксальность этого результата не исключает проведения его в действительность. По крайней мере, всемирный кагал явно к нему стремиться. Он считает себя вправе и в возможности. Веками евреи уже применяли свою власть к разным народам, а со времён французской революции распространили пределы своего могущества столь необъятно, как отнюдь и сами не дерзали мечтать. В гармонии с этим многовековой опыт дал иудаизму такое искусство манипулировать тайными обществами, из которых первым является его же кагал, что никакая конкуренция для него не страшна. Наконец, сокровенное иудейское правительство, равным образом существуя веками, неизменно расширяло кругозор, обогащалось методами, приёмами, путями и средствами применения своей тирании. Она проистекает логически не только из властолюбия сынов Иуды, но и из необходимости ограждать безопасность иудейства, внушающего повсюду отвращение и ненависть. Посему, концентрируя иудейские силы, кагал сперва держался преимущественно оборонительной политики, а затем перешёл и к наступательной. Теперь, ничего не отдавая случайностям, еврейство идёт к увенчанию здания.

Установив изложенное по теоретическим элементам проблемы, мы призываемся к проверке вывода фактами жизни. Вот почему ниже приводится, в сжатой форме, данные об иудейском правительстве, начиная с эпохи, теряющейся во мраке веков.

А. Древний мир

I. Вавилоно-Ассирия. Называя “Симом” старшего из сыновей Ноя и производя себя именно от него, еврейство не даёт нам сведений, почему оно с Арарата успело оказаться в отдалённом Уре Халдейском, равно как и о том, ради чего собственно (не от погрома ли?) ушло оно не в землю Ханаанскую, а сперва на неопределённое время к верховьям Евфрата, где впадающая в него река Кабур образует треугольник, тогда известный под именем “Падан-Арам”? Тем не менее, в лице Авраама, который за себя и единоплеменников своих, принял благословение у Мельхиседека, уплатив ему десятую долю имущества, вёл ряд войн с местными царями, вступил во владение землёй у дубравы Мамвре и заключил договор с фараонами, мы уже видим известную организацию наряду с подчинением евреев некоторому управлению. О следовавшим засим египетском периоде скажем далее. Что же касается времён судей израильских и эпохи царей, то для нашей темы они служат прямым свидетельством. В эти века еврейство, с одной стороны, играло роль посредника между Ассуром (Ассирией) и Мизраимим (Египтом), с другой же, вело себя так, что его истребляли оба конкурента на владение Западной Азией, а Салманассар и Навуходоноссор вынуждены были уничтожить оба царства — израильское и иудейское. Это не значило, впрочем, что и национальная власть евреев исчезла. Дабы не сомневаться, довольно принять к сведению деятельность Даниила при вавилонском дворе, а в параллель с нею —значение Исайи, Иеремии и Иезекииля, равно как и то важное обстоятельство, что полторы тысячи лет спустя, в дни калифов багдадских, центр тяжести иудаизма находился всё ещё в Вавилонии, чего без собственного, хотя бы и весьма потаённого, правительства осуществить невозможно. Да и вообще говоря, евреям жилось в Вавилонии отнюдь недурно, как это явствует хотя бы из фактов: а) не только с Зоровавелем, а и с Эздрой и Нэемией ушли в Палестину лишь “сознательные пролетарии”, тогдашние же “Гинцбурги, Блейхредеры и Ротшильды” остались, и б) как раз в академиях на Тигре и Евфрате разработан талмуд, т.е. непреклонный на все времена свод законов, собрание повелений верховной власти Израиля, которая была, очевидно, вправе принудить к их исполнению.

По свидетельству Иосифа Флавия, халдеи относились к еврейству довольно милостливо, тогда как египтяне и сами финикияне, а в особенности жители Тира и Карфагена презирали их. Не смотря на это, евреи предали халдеев персам, впоследствии же и парфенянам, каковое дерзновение, равным образом, предполагает расчёт на безнаказанность, иными словами, ещё раз убеждает в объединении еврейских сил собственным правительством.

II. Египет. Сюда еврейство проникло с гиксами — “царями-пастырями”, завоевателями-чужеземцами, отхватившими в своё пользование дельту Нила наравне с лучшими частями его же долины. Столицей гиксов был Аварис (Бубаст), где боготворили осла. Следы этого культа долго оставались и у евреев (Исх. XIII, 13; Числ XXII, 21-33 и др.). В том же Аварисе скрывался Моисей, подготовляя восстание иудеев при изгнании гиксов египтянами. Образ действий Иосифа Прекрасного при чужеземном фараоне Апапи и Моисея в эпоху реставрации египетской династии Манефтой равно доказывают, в свою очередь, что усвоив египетские же наименования Цафнаф-Панеага и Озарсифа, оба помянутые вождя детей Израиля являясь, тем не менее, безжалостными врагами приютившей их страны, ничего, кроме изысканных забот о еврействе не предпринимали. Изумительно ли, что иудаизм являлся мерзостью для египтян (Бытие XLII1, 32; XLVI, 34). Убеждение древних авторов (Манефон, Гекатэй, Херимон, Лизимах, Диодор Сицилийский, Тацит и Юстиан) именно таково, что евреи были изгнаны из египта в качестве прокажённых. Язвы в пахах (нечто вроде бубонной чумы), как особая болезнь, которой евреи страдали в пустыне, назывались у египтян саббатозим, откуда, по странному мнению Аполлония Молона и Посидония, могло произойти само название субботы. Против мнения об изгнании евреев не спорит, впрочем, и Иосиф Флавий. А что фараон их действительно выгнал и даже гнал с поспешностью, этого не отрицает, повидимому, сам “избранный” народ. (Исх. VI, 1 и XI, 1).

Оценить же по достоинству результаты пребывания иудеев в Египте, где за 400 лет они с 66 человек размножились до 600.000 одних способных носить оружие, возможно не иначе, как признав (Бытие XLV, 8), что Иосиф почитал себя не только владыкой всей земли египетской, но и отцом самого фараона...

III. Персия. Основанная Киром в 536 году до Р. X., персидская монархия, уже при Дарий I делилась на 20 сатрапий и 120 провинций. Она охватывала большую часть Турецкой империи в Азии, современные Закавказские губернии России, некоторые части туркестанского края, всю нынешнюю Персию, Белуджистан и Афганистан, равно как Север английского Индостана и, наконец, Египет. В её далёких пределах находились: и Кавказский хребет, и Гималаи, устья Инда и Ганга; острова Архипелага и Средиземного моря; значительные пространства моря Каспийского и Месопотамия, Персидский залив и берега Индийского океана. При дворе этого огромного государства во времена Артаксеркса-Лонгимана шла лютая борьба между греческим влиянием, в лице Амана и еврейской пронырливостью в образе Мардохея. Питая ненависть ко всему роду человеческому, евреи иначе, как с бешенством, не относились к грекам, да и эти последние не оставались в долгу. Ни против кого, быть может, не доходит “святой” талмуд до такого неистовства, как в отношении Антиоха-Эпифана. Со времён же Александра Македонского ареной борьбы того же рода стала Александрия. Её кульминацией служит здесь эпоха Филона и Аппиона. Многое, должно быть, чрезвычайно интересное написал именно в Александрии о сынах Иуды Аппион, но эти последние постарались истребить его произведения до последней строчки...

Так вот, на персидской сцене иудейство не только восторжествовало, как мы уже знаем, при благосклонном участии Эсфири, но и ознаменовало свою победу на все времена учреждением “Пурима”, предварительно вырезав 75.000 “сильных” врагов своих в 120 провинциях персидской монархии. Понимая, что такое “Пурим”, равно как имея в виду его безстыдное для евреев применение и теперь, т.е. даже на наших глазах, мы едва ли вправе усомниться, что изобретение столь свирепого торжества и с таким цинизмом, да ещё в необъятном масштабе пространства и времени, могло быть учинено только иудейским правительством, уверенным в безграничности своей тирании. Подтверждением данного вывода служит и указ, вынесенный Эздрой из кабинета Артаксеркса. Этому указу иудейство главным образом обязано своим существованием до нашего времени. Бесцеремонность, с которой относились сыны Иуды даже к такому могущественному монарху, как повелитель Персии, явствует не только из быстроты возобновления храма и сооружения новых укреплений Иерусалима, вопреки энергическим предостережениям своего правительства персидским генерал-губернатором Сирии, но и, что ещё более знаменательно, из образования такого института, как Синедрион.

Крещёный еврей, аббат Иосиф Леманн, в своём прекрасном труде “Napoleon I-er et les Israelites” говорит: “Ничего не было величественнее в древней республике евреев, чем Санхедрин (Синедрион). Он представлял собой Верховный Совет народа. Действуя первоначально, т.е. в период своей организации без особого титула, он становится известным под указанным наименованием уже в маккавейскую эпоху, особенно между 170-106гг. до Р.Х. Представляясь воистину собранием над всем главенствующим, Санхедрин в последние времена политической независимости евреев заменил монархию. Таким образом, власть его была чрезвычайно обширна, будучи одновременно богословской, судебной и административной. Он толковал Закон. Судил важнейшие дела. Имел высшее наблюдение над правителями Иудеи. Являлся последней инстанцией трибуналов и был вправе приговаривать к смерти. Санхедрин рекрутировал себя сам, подобно тому, как это происходит и сейчас в тайных сообществах масонства. Что же касается его состава, то сюда входили 71 представитель трёх классов еврейства: священники, писцы или истолкователи Закона и народные старейшины”. Разъясняя проблему, аббат Шаботи в назидательном исследовании “Les Juifs nos maitres” свидетельствует: “Санхедрин состоял из председателя, по еврейски нази или насси, — глава, кназь, и 70 советников. Эти последние распадались на три класса: a) “Principes Sacerdotum” — “Князья во священстве”; сюда входили как находящиеся в живых предшественники первосвященника, так и главы 24 первосвященнических же семейств; б) “Scribae populi”, народные писцы либо доктора богословия; представляя многочисленную и могущественную корпорацию, они главным образом занимались истолкованием Моисеева Пятикнижия; при теократическом же образе правления у евреев, где политика и религия были связаны неразрывно, эти важные “писцы” служили одновременно богословами и юрисконсультами. Почти все они принадлежали к секте фарисеев и пользовались чрезвычайным доверием народа. Однако, лишь самые выдающиеся из них, как Гамалиил и Никодим, входили в состав Санхедрина и в) “Scribae populi”, народные старейшины, т.е. родоначальники главнейших семейств в Израиле; они были представителями светского элемента в верховном совете наций”.

Еврейские монеты последних двух столетий до Р.Х. и первого века нашей эры равным образом указывают на чрезвычайный авторитет Санхедрина и его главы, первосвященника. От дней Иоанна Гиркана, сына и преемника Симона Маккавея (135-106 гг. до Р.Х.) монеты внутри оливкового венка носят такую надпись: “Иоанн, первосвященник и Совет евреев”. То же самое было при Иуде Аристобуле, сыне предыдущего (106-105). Здесь надпись такова: “Иуда, первосвященник и Совет евреев”. Монеты последнего из Асмонеев, Антигона (40-37), имеют на лицевой стороне надпись по-гречески: “Царь Антигон”, а на обороте по-еврейски: “Мататия, первосвященник и Совет евреев” (оба имени значат одно и то же).

С начала же христианской эры идут монеты, относимые к первому восстанию против римлян (66-67 гг. по Р.Х.); надписи таковы: “Елеазар, первосвященник”, либо “Симон, Нази Израэлъ”.

Последнее видимое проявление Санхедрина имело место незадолго до разрушения Иерусалима Титом. Затем политическая история евреев как бы исчезает под смертным покровом. Но так как иудейский народ не умер, то и Санхедрин возродился, что мы увидим далее, хотя и под другой формой.

Изложенным удостоверяется, что персидская эпоха евреев служит прямым доказательством существования у них правительства, распоряжавшегося судьбами Израиля.

IV. Парфянское царство. (255 г. до Р.Х. — 226 г. по Р.Х.) Прожив всего 482 года, парфяне нашумели, однако, в мире немало. Они, без сомнения, могли бы сохранить свою монархию и дольше, если бы, подобно Риму, не были отравлены Иудаизмом.

Населявшие юг России и за 500 лет до Р.Х. столь картинно описанные Геродотом, скифы двумя столетиями раньше, как вихрь пронеслись между Каспийским и Аральским морями по всей Малой Азии, Сирии и Палестине, оставив в легендарных воспоминаниях еврейства ужасы “Гога и Магога”. Лет 500 спустя под влиянием междоусобиц часть скифских племён вновь двинулась в поход и между Каспийским морем на севере, Евфратом на востоке, Амударьёй на западе и Индийским океаном на юге основала парфянскую империю. В ней даже Рим встретил достойного себе соперника. Суровые войска не раз наносили поражения изумлённым легионам. Царь парфян Ород у себя во дворце был на спектакле, когда в разгар “Вакханок” Эврипида один из его генералов принёс в подарок ему голову Красса (54 г. до Р.Х.); разгром парфянами Антония (36 г. до Р.Х.) отбил и у Августа охоту к азиатским экспедициям. Впрочем, с течением времени отношения смягчились, хотя не надолго. При Августе, Тиберии и Клавдии они были доброжелательны, но при Траяне, Адриане и Марке Аврелии не раз становились враждебными. Решительный же удар парфянскому царству был нанесён сперва Каракаллой, а затем около 226г. по Р.Х. Артаксерксом либо Атширом, персидским солдатом, который взбунтовал Месопотамию, Персию и Мидию, убил последнего царя парфян Артобана IV и основал так называемую вторую персидскую монархию либо империю Сассанидов.

Наряду с боевыми превратностями, Парфия заслуживает упоминания, и вот почему. Четыре главных источника образовали нынешнее масонство: гностицизм, манихейство, альбигойцы и тамплиеры. Небезызвестно также, что масоны называют себя “Детьми вдовы”.Что это значит? Разгадку надо искать в столице парфянского же царства —Ктезифоне. В начале III столетия по Р.Х. родился в Персии Манес или Манехей. Ещё ребёнком он был куплен богатой вдовой из Ктезифеона. Воспитанный и освобождённый ею, он после её смерти унаследовал её состояние. Отдавшись знаниям сокровенным, он явился проповедником нового учения и вместе со своими последователями стал именоваться “Детьми вдовы”. Впрочем, святым Леоном, папой Римским, их учение было справедливо резюмировано так: “Для них законом служит обман, религией — дьявол, священнодействием — срамота”. Они распознавали друг друга по условным выражениям, а также через прикосновение к рукам и груди. Но это последнее являлось столь неблагопристойным, что, по свидетельству блаженного Августина, было отменено[37].

К своему несчастью, парфяне от вавилонян и персов унаследовали, как и мы от Польши, самое гнездо еврейства. Здесь сыны Иуды, видимо, утратили последние границы предерзости. Таким образом создалась вразумительная трагикомедия из похождений Азинея и Анилея, двух нищих иудейских бродяг, сыновей ткача в городишке “Неэрда”, близь Вавилона, на Евфрате. При царе Артобане, сбежав от срочной работы у хозяина, эти евреи направились в прилегающие к реке болота, собрали шайку таких же головорезов, как сами, построили укрепления и стали разбойничать в окрестностях. К сожалению, рассказ, сюда относящийся, мы находим только у Иосифа Флавия (Древности, кн. XVIII, гл. 12). Причём этот иудейский автор не находит слов восхваления “доблести” единоплеменников. Однако, подозрительность и цинизм повествования говорят сами за себя. Так или иначе, но, если верить Флавию, царское войско было вмиг разбито бродягами, и Артобан оказался вынужденным призвать обоих жидов ко двору. Азиней был отвратителен и по внешности, что не мешает, однако, Флавию уверять, будто царь Артобан изумлялся, как в таком мизерном теле может пребывать столь великая душа. Не стоит, разумеется, излагать похождения еврейских негодяев далее. Поэтому мы ограничимся замечанием, что после целого ряда кровавых невзгод, причинённых ими жителям вавилонской провинции, эти жиды были наконец изгнаны парфянами и, разумеется, пытались скрыться то в Селевкии, то в Ктезифоне. Но попадая либо на греков, либо на сирийцев, они были истреблены, как лютые звери. Таким образом погибло до 50.000 еврейских разбойников. Остатки бежали, кто в Неэдру, а кто в Низивию, понадеявшись на тамошние укрепления, равно как на своих единоплеменников, там проживающих. Однако, сирийцы и греки рассеяли их и отсюда, уже окончательно.

Эта почти невероятная сказка убеждает ещё раз, как в быстроте распоряжений иудейской власти для объединения сил кагала, хотя бы и под командой бешенных тигров, так и в том, на что можно рассчитывать от еврейского историка, будь он сам Иосиф Флавий, если дело идёт о членах “избранного народа”, кто бы они ни были...

Находясь в таких условиях, Парфянское царство скончалось преждевременно от иудейской отравы. Увы, оно не могло вынести того количества сынов Израиля, которые пожирали его. Если в наши дни мы наблюдаем страшное действие кагального яда на таких странах, как Франция и Австрия, ещё изнывающих в тяжкой борьбе, то случаи смерти государств, заражённых кагальными “благодеяниями”, известны были в древности далеко не на одном лишь примере парфян. Той же участи подверглись: царство Эламское в Ю.-В. части Месопотамии, княжество Адиабена на верхнем Евфрате; королевство Остготов в Испании, Хазарское царство на Волге... В средние же и новые века погибла Польша, а за ней в настоящее время ждут своей очереди и некоторые другие страны.

V. Римская империя. Бесспорно, что Рим был очень терпелив по отношению к евреям и не по их заслугам многомилостив. Невероятные злодейства, которые совершались лютыми иудеями в периоды их бесконечных восстаний, влекли, правда, за собой соответственные репрессалии. Затем, однако, жизнь шла опять своим чередом. Римская власть, может быть, слишком долго оставляла евреям не только полное общинное самоуправление, но даже их собственных царей. Уважение Рима к их религии простиралось до того, что им разрешалось убивать всякого иноверца, который перешагнёт за известную черту в ограде Иерусалимского храма и что, не в пример прочим народам, римские войска, вступая в Иерусалим, покрывали чехлами орлы своих грозных знамён, дабы не возбуждать понапрасну дикого изуверства евреев. Наряду с этим Император Август благоволил к Ироду I, основателю новой еврейской династии; жена Нерона Поппея была благочестива, говорит Иосиф Флавий, т.е. иудействовала; Александр Север гордился званием архи-синагога; Клавдий всячески покровительствовал Ироду Агриппе; Гелиогабал был обрезан; любимейший сверстник в детстве и собутыльник в юности Каракаллы был уже чистокровный еврей. Римский губернатор Иудей, Тиберий Александр, именовавший себя язычником, но не позабывший награбленным серебром и золотом украсить ворота Иерусалимского храма, был заклятый еврей; Юлиан Отступник собирался восстановить и сам храм и т.д., и т.д.

Тем не менее, Антонин Пий, может быть, единственный цезарь, которому анналы синагоги воздают хвалу. Но тогда как римский мир восторгался в этом преемнике сурового Адриана доблестями Тита и справедливостью Нумы, евреи восхваляли Антонина исключительно за его дикие преследования христиан, да ещё за то, что он яко бы сам подвергался обрезанию. Они даже приписывают ему долю участия в составлении первой части талмуда — Мишны[38].

Действуя таким образом, римская власть, к несчастью, повторяла роковую ошибку других правительств, бывших и будущих. Чуждые стыда, евреи не только не ценят делаемых им снисхождений, а нагло злоупотребляют ими. Никогда еврейство со своей стороны не уступало ни в чём. Наоборот, путём нищенства, шантажа или разбоя оно неизменно приобретало что-нибудь вновь.

Ясновидцем был Катон Древний,, и если бы Рим памятовал о его “Carthaginem esse delendam”, он, вероятно, прожил бы ещё несколько столетий. Римская история в сущности распадается на два периода: карфагенский и иудейский, причём второй оказался, как это ни странно, опаснее первого. Неизвестно, понимало ли римское правительство тождество по характеру финикиян, карфагенян и евреев, явствующее из чрезвычайной близости их языков.[39] Во всяком случае, Рим опоздал свести счёты с Иудеей. Причина заключается, без сомнения, в казавшемся ничтожестве евреев. Действительно, не понимая их, трудно было допустить, чтобы они были в состоянии угрожать Риму такими невзгодами, с которыми пуническая эпопея не способна идти в сравнение. Сосредоточение сил Карфагена и разбросанность иудеев представлялись как бы несоизмеримыми. Но если древний Рим промахнулся за недостаточностью опыта, то уже никакого снисхождения не заслуживают современные нам “великие” державы, ратующие за евреев. Ратоборство подобного рода тем пагубнее для них же самих, что метод деятельности иудейской остаётся всё тем же. Самоуничижение, крокодиловы слезы, предательство замыслов, тьма и мрак в нападениях из-за угла пребывают у евреев неизменными.

Как бы, однако, ни было, мы не пишем истории еврейства в римскую эпоху, да и не имеем возможности останавливаться на этой проблеме долго. Посему в направлении к нашей основной теме о сокровенном иудейском правительстве мы ограничиваемся единственной, но роковой картиной, относящейся к еврейскому бунту перед осадой Иерусалима Титом и нарисованной таким наставником, как Ренан[40]. Картина эта знаменательна вдвойне: как художественное произведение, своей мрачной параллелью несчастий Рима с сопровождавшими их, грозными явлениями природы; как поучение правителям государств, своей аналогией между тогдашними элементами римской истории и ужасами, пережитыми Россией в 1904-1905 годах.

Итак, обращаемся к “Антихристу”:

“Еврей оказал этому миру столько услуг и причинил столько зла, что справедливо отнестись к нему невозможно...

Неодолимая потребность в волнениях обусловливалась для еврейской среды мессиническими упованиями. Когда люди присваивают себе всемирное царство, им не легко мириться с незаметной действительностью. Мессианские теории сводились к пророчеству, которое, как говорили, было извлечено из Священного Писания и согласно которому около этого времени “должен выйти из Иудеи царь владыка вселенной...

С такими надеждами спорить нечего. Очевидность не в силах бороться с химерой, особенно когда народ уже сроднился с ней всеми силами души...

При этих условиях жгучее недоброжелательство к евреям было в древнем мире настолько всеобщим, что нигде не требовало поощрений. А когда народ в течение ряда веков преследуют все другие народы, можно быть уверенным, что на это есть какое-нибудь основание. И в самом деле, повсюду, где еврейство добивалось господства, жизнь язычников становилась невозможной. Никакая жестокость не могла превзойти иудейскую. С другой стороны, надо было стать совершенством, чтобы свирепая исключительность, высокомерие, пренебрежение греческой и римской цивилизациями, наконец, ненависть евреев ко всему человеческому роду, не вызывали повс